Д-р Адольф Липпе (США) |
![]() |
Что должно управлять гомеопатией:
The Hahnemannian Monthly 1876; XI, 7:321–328 |
|
Перевод Ардак Мажитовой (Алматы) |
Оригинал здесь Растущие разногласия во взглядах и практике среди различных представителей гомеопатической профессии можно объяснить лишь одной причиной. Эта причина заключается в убеждении, которого, вероятно, придерживается большинство членов нашей профессии, что наша школа, как и все прежние медицинские школы от Гиппократа до Самуэля Ганемана, управляется исключительно мнениями, которые меняются вместе с изменением взглядов того или иного выдающегося авторитета. Поэтому считается, что Ганеман предложил миру лишь мнения, которые могут быть отвергнуты, изменены или модифицированы, если люди, считающие себя непогрешимыми авторитетами, сочтут это нужным. Среди различных высказываемых взглядов, полностью отличающихся от взглядов последователей Ганемана (которые верят в преподанные им принципы, руководствуются ими в своей практике и верят в дальнейшее развитие медицинской науки на основе строгой гомеопатии), мы отчетливо обнаруживаем следующее: 1. Провозглашается "свобода медицинских мнений и действий", из чего косвенно отрицается существование фундаментальных принципов, управляющих нашей школой. 2. Авторитетно заявляется, что лучший способ преподавания гомеопатии заключается в том, чтобы каждый профессор обучал собственным мнениям; ожидается, что из них выпускник выберет то, что больше всего подходит его неопытному уму, и будет практиковать гомеопатию соответствующим образом. Это также подразумевает, что наша школа основана не на принципах, а на мнениях. 3. У нас есть ученые и достойные люди, стремящиеся облачить гомеопатию в ливрею физиологической школы, чтобы придать ей более ученый вид. Поскольку такая попытка полностью противоречит принципам гомеопатии, отличающим ее от всех прежних школ, эти люди тем самым также подразумевают, что у нас нет принципов, а есть только мнения. Все они, без сомнения, почтенные люди, но они глубоко заблуждаются. Цель этого доклада — показать, как мы должны отсеивать и отбрасывать мнения. И поскольку мне выпала участь представлять меньшинство гомеопатов, я должен просить вашего снисхождения и внимания. В этом докладе мы проиллюстрируем наши взгляды и возьмем для начала первый параграф "Органона врачебного искусства" Ганемана. Он гласит: Высшим и единственным предназначением врача является возвращать больному здоровье, или лечить, как это обычно называют. А в пояснительной сноске автор далее говорит: А не в том (как поступали до сих пор столь многие врачи, бесплодно теряя время и силы), чтобы строить системы на шатких идеях о сущности внутренней жизненной силы и происхождении болезней, или производить бесчисленные опыты для объяснения проявлений болезней и их ближайшей причины, которая для нас всегда оставалась неизвестной. Давно бы пора врачам перестать морочить смертных пустословием и приняться за настоящее дело, т. е. действительно помогать страждущему человечеству — излечивать больных. Если уже в самом начале величайшего из всех медицинских трудов мы встречаем такое утверждение и принимаем его, то тем самым принимаем и все изложенное в этом труде учение: руководствоваться следует принципами, а не мнениями. Нам говорят, что наше высшее и единственное призвание — возвращать здоровье больным. Ганеман не говорит, что наше призвание — лечить болезни, он говорит — лечить больных, и тем самым он косвенно и с самого начала заявляет, что отказывается от классификации болезней и отказывается лечить болезни как таковые. Когда нас теперь просят надеть научную ливрею, чтобы мы выглядели презентабельно при вступлении в профессиональную жизнь, это делается заблуждающимися людьми, которые не понимают даже первый параграф "Органона". Они говорят нам, что если бы Ганеман жил в нашу эпоху профессиональной науки, он бы значительно изменил свои взгляды. Правда же заключается в том, что он не сделал бы ничего подобного. Разве мы знаем сейчас больше о внутренней скрытой природе жизненного процесса или о происхождении болезней, чем знал он? Бесчисленные попытки объяснить феномены болезней или их ближайшие причины были столь же смехотворны до дней Ганемана, как и сейчас. Для иллюстрации позвольте мне процитировать труды человека, которого нам настоятельно рекомендуют, — ученого д-ра Шюсслера. 15 сентября 1875 года он опубликовал статью в журнале "Homoeopathic Klinik", в которой сообщает вот что: 4 июля меня вызвали к пятилетнему ребенку, больному дифтерией. Экссудация была небольшой, только на одной миндалине, но обе миндалины были увеличены. В полдень я дал Kali chloratum 6. В 22 часа меня вызвали снова из-за общего ухудшения состояния. Пациента несколько раз вырвало водянистой жидкостью; язык был сухим, лицо бледно-красным. У него был сильный жар, время от времени подергивалась рука; на вопросы он либо не отвечал вовсе, либо отвечал так, словно находился в полусне. Это состояние побудило меня давать ему Natrum mur. 6 и Kali chloratum попеременно. Их давали поочередно каждый час. На следующее утро я получил хорошие новости. После первой дозы Natrum mur. рвота прекратилась; лихорадка сначала усилилась, но уменьшилась через час или полтора. Мозговые симптомы в вышеуказанном случае, по моему мнению, были вызваны следующим образом: ряд тканевых клеток в мозге потерял свой Natrum mur. и тем самым потерял способность удерживать содержащуюся в них воду; неуправляемая вода воздействовала на нервные клетки мозга как инородное тело, поэтому Natr. mur. был показан как лечебная соль при поражении мозга. Ученый доктор высказывает свое мнение. Веря в то, что он может беспрепятственно наслаждаться свободой медицинских мнений и действий, что он может, как в старые времена, объяснять феномены болезни и безнаказанно облекать свои объяснения происхождения болезни в непонятные фразы, предназначенные изумить невежд, он на самом деле предлагает нам карикатуру. Его попытка натянуть физиологическую ливрею на гомеопатическую школу, его попытка выказать притворную ученость породила лишь карикатуру. Если бы д-р Шюсслер руководствовался принципами, он бы не утверждал, что этот случай был дифтерией; он точно описал бы характер выпота, с полной определенностью указал бы его локализацию и прежде всего увидел бы, что мозговые симптомы у ребенка были вызваны не "буйными водами", вырвавшимися на волю в мозгу, а чрезмерно частым повторением доз назначенного им лекарства. И всякий раз, когда предпринималась попытка (и во все времена, когда она предпринималась) объяснить происхождение болезни или, используя современное выражение, описать состояние нарушенной физиологии, получалась (и всегда будет получаться) та же самая карикатура. Если принять во внимание, что даже совершенное знание анатомии (той отрасли вспомогательных медицинских наук, которая гораздо легче поддается нашим чувствам, нежели физиология) не может с уверенностью направлять хирурга, имеющего дело с больной или нарушенной анатомией, и что хирург должен индивидуализировать, поскольку у каждого отдельного человека он находит анатомические особенности; что, хотя общая анатомия и находится у него на службе, для практических целей она не является непогрешимым руководством, и если анатомическое строение, столь легко демонстрируемое и столь хорошо изученное, настолько различается у разных людей, то насколько же сильнее должны различаться физиологические процессы у разных индивидов! И если различные функции в целом выполняются у всех людей одинаково, то даже в состоянии здоровья характер их выполнения все же отличается у разных людей. Отсюда очевидно, что попытка объяснить появление больных органов или причину расстройств, называемых болезнью (описание нарушенной физиологии), бесплодна. Аллопатическая школа основывала и основывает терапию на подобных догадках. Именно эти догадки, эти ученые нелепости, эту теоретическую медицину Ганеман и отверг. Когда он говорит, что наше призвание — возвращать здоровье больным, он косвенно не только отвергает лечение классифицированных болезней или лечение воображаемых причин болезней, но и ясно требует, чтобы мы индивидуализировали случай и лечили те отклонения от здоровья у больного, которые можем распознать посредством наших чувств. И уже здесь, в самом начале, мы видим среди представителей нашей школы глубокие разногласия. Что составляет болезнь? Что мы должны возвращать к здоровью и каковы причины болезней — вот вопросы, на которые мы должны ответить. И задолго до того, как мы придем к согласию относительно нашей терапии, задолго до того, как возникнет вопрос о дозе или любой другой вопрос, нам надлежит принять, признать или отвергнуть принцип, демонстрирующий причину болезни. Гиппократ, первый медицинский автор, попытавшийся соединить ошибку и истину, высказал великие истины, пришедшие к нему из Александрии и от древних египтян, но, по-видимому, чувствовал себя вынужденным смешать эти древние истины с ошибкой материализма. Среди многих великих истин он говорит: "Происхождение болезней имеет сверхъестественную и Божественную природу". Но истина и ошибка, соединенные в учении Гиппократа, не могли сосуществовать, и ошибка взяла верх; эта ошибка, основанная на материализме, правила различными медицинскими школами с тех пор. Однако Самуэль Ганеман указал на иной принцип: он говорит, что наша первая и единственная обязанность — исцелять больных. А что он говорил о происхождении болезней? Он показывал, что болезни имеют динамическое происхождение; что они возникают в результате нарушения той духоподобной силы, которая одушевляет материальное тело. Между тем, материальные причины болезней остаются безуспешно исследуемыми материалистической традиционной медицинской школой. Гомеопатия устанавливает как аксиому и как принцип, что болезни имеют динамическое происхождение. Все остальные медицинские школы, называемые аллопатическими, всегда учили, что болезни имеют материальные причины, и относительно этих причин разные авторитеты придерживались самых разнообразных мнений. Эти мнения о причине и природе болезней возникали в самых разных умах, и теоретические продукты их фантазий назывались системами, каждая из которых противоречила как остальным, так и самой себе. Ни одна из них, однако, не находилась в гармонии с природой и опытом; это были теоретические измышления, совершенно бесполезные на практике у постели больного. И вот Ганеман с самого начала формулирует принцип, что мы должны лечить больного; что болезнь проявляется у каждого человека по-разному; что как логическое следствие мы должны установить, каким образом болезнь проявляется у данного больного как у индивидуальности; что мы не должны стремиться определить форму болезни, дать ей название или, если уж не удается установить название болезни, то хотя бы отыскать причины нарушенной физиологии; что болезни имеют динамическое происхождение; и тогда как мы видим, что на протяжении двух с половиной тысяч лет медицина все глубже погружалась в материализм и оставляла великие истины, которым учил Гиппократ, перед нами предстает одна из важнейших истин прогрессивной медицины. Мы видим, что на протяжении трех лет подряд один из выдающихся профессоров Пенсильванского университета смело учил, что врач должен лечить не болезни, а больных, и что в университетских клиниках главная задача врача, проводящего обследование, состоит в том, чтобы выявить характерные симптомы больного, независимо от того, какое название может носить его болезнь. Тем самым они индивидуализируют случай и, следовательно, принимают первый основополагающий принцип школы, основанной Ганеманом и названной им гомеопатией; приняв его, они логически будут вынуждены постепенно принять и остальные принципы, вытекающие из него. Каково положение дел в нашей школе? Перед нами неопровержимые свидетельства того, что по этому вопросу существуют глубокие разногласия. Утверждают, что мы должны обладать свободой медицинских взглядов и действий и можем благополучно обходиться без принципов. Мы всей душой согласны с тем, что человек должен пользоваться свободой — даже свободой поступать по собственному усмотрению, как говорит английская пословица: "Каждый волен стричь своего волка". Но, прикрываясь этим ошибочным пониманием свободы, некоторые достойные люди заявляют, что мы должны привить нашей школе все, что кажется научным в школе физиологической медицины, и что нам надлежит знать, что именно мы излечиваем и каким образом это происходит. В своем рвении они пытаются по-своему объяснить, каким образом достигаются излечения, совершающиеся в соответствии с гомеопатическим законом; каким образом нарушенная физиология приводится в порядок; а некоторые идут еще дальше, выставляют напоказ ланцет и хвалятся кровопусканиями, рекомендуют паллиативные средства, выступают за использование анодинов (болеутоляющих средств. — Прим. перев.) и резко осуждают тех гомеопатов, которые этого не делают, обвиняя их в пренебрежении долгом. Должны ли мы отказаться от нашего первого принципа, когда наши бывшие оппоненты выступают за его принятие? Неужели ради ошибочного понимания свободы действий мы и дальше будем умножать наши разногласия, позволять нашим противникам перенимать наши идеи, и тем самым, по существу, превратимся в эклектиков? Часто ошибочно утверждалось, что гомеопаты расходятся главным образом по вопросу о дозе, но это ложная постановка вопроса. С самого начала предметом наших разногласий был выбор между руководством принципами и руководством мнениями, оправдываемыми соображениями целесообразности. Возможно ли прийти к определенности в медицине, если руководствоваться только мнениями? Я показал на примере, какие нелепые мнения предлагал профессии человек, которого нам настоятельно рекомендуют как образцового целителя. Вспомним снова д-ра Шюсслера. Он высказывает свое мнение, что "группа тканевых клеток в мозге потеряла свой Natrum mur. и тем самым потеряла способность удерживать содержащуюся в них воду; неуправляемая вода воздействовала на нервные клетки мозга как инородное тело, поэтому Natr. mur. был показан как лечебная соль при поражении мозга". Д-р Шюсслер делает смелое заявление. Но как он установил, что группа тканевых клеток в мозге потеряла свой Natr. mur.? Или он просто предположил это? И даже если допустить, исключительно ради рассуждения, что он обладал этим знанием, и что клетки тканей утратили способность удерживать содержащуюся в них жидкость, а жидкость, вышедшая из-под контроля, воздействовала на нервные клетки мозга, то каким образом шестая потенция Natrum muriaticum смогла заставить эту жидкость вернуться на предназначенное ей место? Следовало ли ожидать, что эта неуправляемая вода подчинится и возвратится к исполнению долга? И когда она покинула клетки мозга ради прогулки среди нервных клеток, — вероятно, в поисках соли, символа мудрости, — не изменилась ли ее природа? Разве эти несоленые воды не изменили свой характер? А если нет, то почему? Похоже, доктор просто послал соль в мозг, чтобы позвать воду обратно, а Kali chloratum — к дифтерийному налету, но откуда он знал, что каждое из этих средств направилось именно туда, куда он его послал? Вот к чему приводит, когда руководятся мнениями. Если бы кто-либо из гомеопатов сделал из этой иллюстрации вывод, что мы должны отвергнуть все научные открытия, этот вывод был бы ложным. Ганеман не отвергал свет, который можно получить из знания смежных наук, относящихся к медицине. На второй странице своего предисловия к "Органону" он говорит: Не отрицая заслуг многих врачей в развитии смежных наук — физики, химии, естественной истории, антропологии, физиологии, анатомии и т. д., — я буду рассматривать лишь практическую часть медицины — искусство исцеления. Если же мы руководствуемся только мнениями, то последнее мнение последнего авторитета, высказанное смертным, способным ошибаться, будет нашим ориентиром. Тем самым мы превращаемся в подражателей и не пользуемся драгоценной свободой самостоятельно мыслить и решать проблемы, руководствуясь принципами. Мы должны подчинить все мнения, все реальные или воображаемые открытия, особенно в физиологии, нашим принципам; мы никогда не должны упускать из виду наши принципы, и любые выдвигаемые мнения, не гармонирующие с ними, мы безусловно должны отвергать. Теперь посмотрим на практическую сторону вопроса. Достигают ли сторонники последовательной верности принципам нашей школы лучших результатов в восстановлении здоровья больных, чем те, кто, сохраняя почтенное имя школы, пытаются лечить болезни, а не больных? Разве те, кто однажды принял этот принцип и принял его осознанно, не остаются ему верны, не практикуют в соответствии с ним и не стараются развивать школу на основе ее принципов? И разве те, кто не принял принципов, а требует свободы руководствоваться мнениями, не скатываются постепенно обратно в материализм угасающей медицинской школы? Разве мы не видим, как они подбирают одну за другой устаревшие идеи аллопатических авторитетов — даже после того, как сама аллопатическая школа или мыслящая ее часть уже отказалась от них? Разве не очевидно, что одна из сторон права, а другая ошибается? Или среди нас есть кто-то, кто нашел средство, с помощью которого можно склеить истину с заблуждением? Двадцать пять столетий назад великий Гиппократ пытался сделать это, и допущенная им ошибка господствовала две с половиной тысячи лет. Великому Ганеману было позволено дать миру фундаментальные принципы, которые должны направлять человека в его усилиях возвращать здоровье больному, то есть исцелять. Очевидно, что всяким, кто пытается исцелять, должны управлять либо принципы, либо мнения. И поскольку официальная цель всех наших ассоциаций — развитие медицинской науки, а мы представляем себя миру как ассоциация гомеопатов, то мы должны — не только как отдельные личности и члены ассоциации, но и коллективно — ясно и недвусмысленно заявить, чем именно мы руководствуемся: принципами или мнениями. |