Д-р Франц Гартман (Германия) |
![]() |
Мой опыт и наблюдения в гомеопатии.
Allgemeine homöopathische Zeitung, 1850—1852 |
|
Перевод под ред. автора сайта |
Франц Гартман (1796—1853) — немецкий врач-гомеопат, один из первых учеников Самуэля Ганемана и участников лейпцигского Общества испытателей лекарств. Изучал медицину в Лейпциге, получил докторскую степень в 1819 году, с 1822 года практиковал в Чопау, а с 1826 года — в Лейпциге. Участвовал в работе гомеопатической больницы, был одним из редакторов "Альгемайне хомёопатише цайтунг" и автором трудов по гомеопатической терапии. Оригинал здесь ОТ АВТОРА САЙТАВоспоминания Франца Гартмана "Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. Вклад в историю раннего периода гомеопатии" печаталась частями в лейпцигской "Альгемайне хомёопатише цайтунг" в 1850 — 1852 годах. Последняя часть появилась 6 декабря 1852 года с примечанием "Продолжение следует", но его не последовало. Ф. Гартман после тяжелой болезни умер 10 октября 1853 года, поэтому сочинение, по всей вероятности, осталось незавершенным. Для будущего историка гомеопатического учения, его возникновения и развития эта работа окажется не совсем бесполезной, поскольку познакомит его с некоторыми подробностями личного характера, которых он нигде более не найдёт и которые всё же в отдельных случаях оказывали некоторое влияние на ход развития и распространения этого учения, при иных обстоятельствах легко могшего принять совершенно другой облик. Хотя не всегда возможно вовсе умолчать об ошибках людей, их совершивших, или лишь представить эти ошибки в более благоприятном свете, я всё же твёрдо решил касаться их с величайшей деликатностью и вообще упоминать о них лишь там, где они повлияли на ход истории. Хотя я вовсе не намерен писать автобиографию, мне всё же не обойтись без нескольких слов о самом себе, чтобы определить исходную точку, с которой я задумал начать повествование и от которой затем будет разматываться нить рассказа. Предназначенный родителями для будущего изучения богословия, я поступил в 1810 году в Хемницкий лицей, будучи весьма слабым четырнадцатилетним мальчиком и располагая столь скудными денежными средствами, что уже в первое время пребывания в Хемнице был вынужден давать уроки детям ткачей, чтобы заработать хотя бы несколько грошей на свои немногочисленные нужды. Со временем мне удалось получить более доходные уроки, однако они настолько отвратили меня от преподавательского занятия, что я с отвращением думал о времени, когда мне предстояло посвятить всю свою деятельность богословию. Но на этот раз Провидение распорядилось иначе. Я делил комнату с Горнбургом, который вскоре после этого отправился в университет, также намереваясь изучать богословие. Однако через полгода он вернулся на каникулы к родителям уже студентом-медиком, и ему не потребовалось особого красноречия, чтобы склонить и меня к этой науке, которая вообще гораздо больше соответствовала моему от природы весьма весёлому темпераменту, нежели серьёзное богословие, к которому я никак не мог почувствовать настоящего призвания. Впрочем, не стану скрывать, что ещё одним побуждением к изучению медицины было моё убеждение, что, раз уж я собирался учиться в университете, это единственный возможный путь заработать себе на хлеб и даже, быть может, помочь моим бедным родителям из собственных сбережений. Мне это стало особенно ясно из поступков Горнбурга, который уже после полутора лет учёбы в Лейпцигском университете, во время каникул в Хемнице, начал пробовать лечить больных и благодаря успешному излечению даже таких заболеваний, которые считались неизлечимыми, приобрёл столь широкую известность, что в течение полугода совершенно не мог вернуться в Лейпциг. Лишь обеспечив себя благодаря своим лечениям обильными денежными средствами, он наконец покинул Хемниц, чтобы не откладывать чрезмерно продолжение занятий, которое теперь, при изменившихся обстоятельствах, стало для него значительно легче, чем прежде, тем более что его состоятельный покровитель, оказывавший ему щедрую поддержку, к тому времени умер. Мне тогда ещё не исполнилось восемнадцати лет, и потому я не мог составить строгого, непоколебимого суждения. Но одно представлялось мне несомненным, чему немало способствовало и моё глубокое уважение к Горнбургу, которого я ещё в лицее высоко ценил как первого ученика: Горнбург должен был быть одним из самых выдающихся людей, если сумел в столь короткое время приобрести знания и способности, на которые другим требуются многие годы. Итак, на восемнадцатом году жизни я с бодрым духом поступил в университет и всякий раз умел столь убедительно опровергать многочисленные возражения и увещевания моих весьма заботливых родителей против этого дорогостоящего обучения, что им ничего не оставалось, как делать хорошую мину при плохой игре. Их огорчала не столько необходимость отказаться от своего заветного желания, сколько тревога за моё дальнейшее существование при их весьма ограниченных средствах. В Лейпциге Горнбург вновь стал моим соседом по комнате и уже через две недели после моего прибытия познакомил меня с Ганеманом и постарался добиться для меня доступа в ближайший круг друзей этого великого человека. Кто видел Ганемана, лично познакомился с ним и хотя бы однажды слышал, с каким высоким воодушевлением он говорил в своей увлекательной речи о своём чрезвычайно важном открытии в области практической медицины, тот, конечно, не найдёт ничего удивительного в том, что новичок в медицине сразу стал почитать этого человека почти как святого и дал себе тайный обет безусловно посвятить себя ему и его учению. Я убеждён, что всякий, кто лично знал Ганемана в то время, согласится со мной и не осудит моей, на первый взгляд, чрезмерной похвалы этому почтенному человеку, столь щедро одарённому природой выдающимися умственными способностями. Я ставлю его в один ряд с величайшими умами нашего времени в медицине и даже называю величайшим из них, поскольку ни один врач, кроме него, не положил начало столь грандиозному и вместе с тем столь прочно обоснованному труду и не довёл его уже до такого совершенства, что он может смело стать рядом со старым методом лечения, а во многих отношениях даже превосходит его. Всё это относится к настоящему времени, но уже тогда, когда я лично познакомился с Ганеманом, слава его была широко распространена, и он совершал исцеления, граничившие с невероятным и всё более укреплявшие его известность. Особенно часто встречались тогда лекарственные заболевания, которые ему тем легче удавалось излечивать, что, исследуя физиологическое действие лекарств, он неизменно следовал правилу точно изучать также противоядия для каждого отдельного вещества. Он непременно должен был добиваться успешных исцелений, поскольку ему было ясно, что его лекарственные дозы, уже тогда весьма малые по сравнению с обычными лекарственными смесями, ничего не смогут сделать, если предварительно не предоставить на некоторое время самому себе больной организм, испорченный столь огромными количествами лекарств, чтобы собственная жизненная сила могла хотя бы отчасти преодолеть последствия их чрезмерного действия. Лишь после этого можно было яснее увидеть чистую картину естественной болезни и правильнее выбрать соответствующее средство. Но поскольку многие больные при таком выжидательном лечении легко могли утратить доверие к нему и его искусству, если бы он ограничивался одним наблюдением, не предпринимая никаких действий, он поневоле должен был прибегать к обману больного, который, благодаря своим благотворным последствиям, оказывался чрезвычайно полезным как для пациента, так и для врача. Обман состоял в том, что он самым тщательным образом предписывал диету, а больному давал, ut aliquid accepisse putet, простые порошки молочного сахара или устричных раковин. Во время этого кажущегося бездействия страдания больного нередко уже настолько изменялись к лучшему, что у него не оставалось ни малейших сомнений в действенности столь малых лекарственных доз. Поэтому он с полным доверием отдавал себя в руки основателя гомеопатии, и, несомненно, никому не приходилось раскаиваться в таком доверии. То обстоятельство, что подобные случаи лечения становятся теперь всё более редкими, объясняется гораздо более простым способом назначения лекарств аллопатическими врачами и значительно меньшими дозами, которые они теперь предписывают по сравнению с прежними временами. К такому способу лечения они пришли почти бессознательно, под влиянием всё более широкого знакомства с распространяющейся гомеопатией. Но и в другом отношении открытый и предложенный Ганеманом путь лечения должен был превосходить известные до того времени методы. Иначе такие люди, как Горнбург, начавшие изучать медицину всего лишь годом ранее, не могли бы уже достигать столь поразительных исцелений. Как бы высоко я ни ценил и ни уважал Горнбурга, даже при тогдашних моих весьма ограниченных представлениях о медицине вообще я всё же понимал, что обычным путём такое было бы совершенно невозможно. Горнбург был человеком весьма открытого ума. Происходя из низшего сословия, своим образованием он был обязан исключительно Хемницкому лицею, где в качестве певчего хора и уличного певца, а также благодаря нескольким частным урокам зарабатывал достаточно, чтобы оплачивать необходимое обучение и уделять небольшую сумму своим неимущим родителям на пропитание. Светского лоска ему недоставало, поскольку он вовсе не имел возможности общаться с представителями высших и образованных сословий. За всё время нашего знакомства он так и не научился вполне свободно держаться в образованном обществе, по крайней мере в течение сколько-нибудь продолжительного времени, не ощущая тягостности своего положения. Тем не менее благодаря неисчерпаемому таланту рассказчика ему удавалось поддерживать своё положение в обществе и долго скрывать эту слабую сторону своего характера, поскольку никто не умел так, как он, с таким юмором, сопровождая рассказ выразительной мимикой, изображать смешные положения, сцены и другие примечательные происшествия, что даже не вполне приличные слова, обороты речи и жесты ему не всегда ставились в вину. Когда впоследствии эта его слабость стала известной, ему служили талисманом счастливые исцеления, благодаря которым ему многое прощалось и которые ставили его выше многих учёных врачей. Всё это придало ему такую уверенность и свободу обращения, что нередко они переходили в величайшую дерзость. Особенно часто это случалось, когда он, как почти ежедневно бывало, отправлялся гулять в одну деревню неподалёку от Лейпцига, где встречался с несколькими уважаемыми горожанами, также ежедневно приходившими туда. В пылу беседы он позволял себе неосторожные высказывания о профессорах медицины и медицинских чиновниках. Эти слова выслушивались молча, но, несомненно, сохранялись в тайне далеко не столь тщательно, как следовало бы. Об этом легко можно судить по строгости, с которой проводился его экзамен на степень бакалавра. Подобное поведение экзаменаторов должно было бы заставить его задуматься и впредь соблюдать большую осторожность в своих речах. Но пламенное усердие, с которым он защищал гомеопатию, его твёрдая убеждённость в гораздо большей состоятельности этого метода по сравнению со старым способом лечения, поощрение, которое он находил в лекциях Ганемана, и искренняя радость самого Ганемана, когда Горнбург рассказывал ему о своих выступлениях, лишь ещё более укрепляли его в решимости продолжать начатую борьбу. Его речи становились всё смелее и оскорбительнее, что привело к провалу на втором, собственно докторском экзамене и навлекло на него столь яростные преследования, что до самой смерти он уже не мог вполне радоваться жизни. Жаль было Горнбурга, ибо вместе с ним сошёл в могилу большой и прекрасный талант. Он пользовался не слишком большим числом гомеопатических лекарств, но те немногие, которые он применял, знал столь основательно и благодаря частому употреблению настолько точно изучил область их действия, что достигал с их помощью гораздо большего, чем иной врач с большим количеством лекарств, известных ему гораздо менее основательно. Из так называемых антипсорических лекарств он пользовался лишь Sulphur, Calcar., Silicea, Nitri acid. и некоторыми другими немногочисленными средствами. Практический талант его был замечателен, и едва ли многие могут похвалиться столь же щедрым даром благосклонной матери-природы. Нередко ему требовалось задать совсем немного вопросов, чтобы верным взглядом распознать болезнь и с правильным чутьём выбрать наиболее подходящее средство. Казалось, врачебная деятельность была для него всего лишь игрой. Но всякий, кто видел его у постели больного, невольно замечал, с какой серьёзностью он отдавался своему искусству, и не мог не полюбить его и не проникнуться к нему глубоким уважением. С присущей ему особой проницательностью он нередко выделял самый, казалось бы, незначительный симптом как наиболее характерный для правильного выбора лекарства и редко ошибался. Благодаря этой уверенности он мог высказывать самые смелые прогнозы и точно предсказывать начало и конец лекарственного обострения. Я очень часто был тому свидетелем и именно поэтому не раз вступал с ним в споры, стараясь обуздать его самоуверенность. Однако мне это никогда не удавалось, поскольку в ответ он почти всегда приводил счастливые случаи из своей практики, а немногочисленные неудачные рассматривал как исключения из правила. Такого же таланта он требовал и от других гомеопатических врачей и называл ленивыми тех, кто не мог приобрести его в той же степени, ибо ему никогда не приходило в голову, что в этом отношении он обладает преимуществом перед другими. Как человека Горнбурга можно было только любить и уважать, особенно как друга, поскольку он был добродушен, отзывчив, открыт, предупредителен и в высшей степени готов оказать совет и помощь. Вероятно, лишь многочисленные горькие переживания, непризнание его внутреннего достоинства, нападки, которым он подвергался, постоянно возобновлявшиеся интриги и недоброжелательные речи, которые ему передавали, послужили причиной того недоверия к людям вообще и даже к лучшим друзьям, которое развилось у него в последние годы жизни. Таков был человек, который оказал столь большое влияние на всю мою жизнь как собственным примером, так и тем, что ввёл меня в круг Ганемана. Возможно, и без него я почувствовал бы влечение к медицине, но весьма сомнительно, стал бы я приверженцем гомеопатии, которая в то время служила для молодых студентов лишь предметом насмешек. Столь же легко я мог бы сделаться человеком с весьма односторонним образованием, если бы последовал совету Ганемана изучать только его учение, покоящееся на прочном основании, тогда как старый способ лечения будто бы вовсе не содержит ничего достоверного. Это было требование, которое он предъявлял всем своим ученикам и которое во многих отношениях принесло большой вред и сделало несчастными некоторых из его последователей. Я заметил на лице Ганемана удивление, когда возразил ему вопросом: возможно ли вообще сдавать экзамены только по гомеопатии? Многочисленные уклончивые ответы, к которым он прибегал, чтобы избежать ответа на этот вопрос, достаточно убедили меня в затруднительности и неосуществимости его предложения. За всё время моего обучения мы больше никогда не возвращались к нему в личных беседах. Более того, когда вокруг него собирались несколько учеников, в том числе и я, он, казалось, намеренно игнорировал подобные предложения других молодых людей, поскольку, должно быть, сам убедился в их несостоятельности. Он охотно беседовал со мной о науках, лекции по которым я посещал, и особенно при обсуждении Материи медики и терапии нередко приходил в такое сильное возбуждение, что, казалось, готов был сломать мундштук своей трубки. Я охотно и намеренно давал всё новую пищу этому возбуждению, поскольку, с одной стороны, его пламенное воодушевление доставляло мне удовольствие, а с другой — я приобретал новые познания в гомеопатии. Многими прекрасными практическими замечаниями, касающимися гомеопатии, я обязан именно этим вспышкам. Вообще было чрезвычайно интересно видеть Ганемана, этого невысокого, коренастого человека с подтянутой осанкой и твёрдой походкой, с лысой макушкой и высоким, красиво очерченным лбом, в состоянии такого воодушевления. Кровь приливала тогда к его голове, жилы набухали, лоб краснел, глаза сверкали огнём, и он вынужден был снимать свою маленькую шапочку, чтобы дать прохладе доступ к разгорячённой голове. Обычно только научные вопросы, и прежде всего его новое учение, могли привести его в такое возбуждение, при котором он казался настоящим апостолом. Да и разве не был он апостолом своего искусства? Он, несомненно, чувствовал это, и его великое творение слишком красноречиво стояло перед его мысленным взором, чтобы он не сознавал, что совершил нечто такое, чего не сумели сделать тысячи людей до него и чего не сделают тысячи и десятки тысяч после него! В такие мгновения он забывал обо всём окружающем мире, и перед его внутренним взором стояла лишь величественная идея, которой он дал жизнь. Для его учеников было возвышающим душу зрелищем видеть учителя таким среди них. В эти мгновения, несомненно, каждый воодушевлялся и давал себе обещание, несмотря на все преследования, с которыми мы уже тогда успели вдоволь познакомиться, оставаться верным делу и по мере сил содействовать развитию великого творения. Сам Ганеман предоставлял для этого прекрасную возможность, предлагая каждому, кого он считал свободным от болезней, испытывать лекарства на самом себе. Мы ещё не были знакомы с медициной, а тем более с тем, каким образом следует испытывать лекарства на здоровых людях. Поэтому ему прежде всего приходилось наставлять нас и давать точные указания относительно того, как мы должны вести себя во всех отношениях во время испытаний. Он делал это немногими словами, но с величайшей ясностью и наглядностью, следующим образом. Человеческий организм в те годы, когда он почти достиг полного развития, менее всего склонен заболевать вследствие преходящих воздействий и лишения привычных удовольствий, поскольку жизнедеятельность, ещё сохраняющая всю свою целостность, устраняет возможные неблагоприятные последствия, не позволяя им сколько-нибудь заметно проявиться. Поэтому, полагал он, молодым людям не требуется продолжительной подготовки к испытанию лекарств; необходимо лишь твёрдое намерение избегать всего, что могло бы помешать этому занятию. Он строго запрещал во время подобных испытаний кофе, чай, вино, водку и все прочие возбуждающие напитки, а также острые пряности, например перец и имбирь, даже сильно посоленные блюда и кислоты. В то время употребление пива ещё не достигло той высокой степени, той кульминационной точки, на которой оно находится теперь, и потому он не запрещал нам во время испытаний употреблять лёгкое лейпцигское белое и тёмное пиво. Он предостерегал от продолжительных напряжённых занятий и чтения романов, равно как и от многих игр, сильно занимающих не только воображение, но и ум, — азартных игр, карт, шахмат, бильярда, поскольку всё это могло помутить наблюдательность и сделать её ненадёжной. Вместе с тем он отнюдь не требовал полного бездействия, а лишь советовал заниматься более лёгкими делами, поддерживать непринуждённые беседы, гулять на свежем воздухе, соблюдать умеренность в еде и питье и не спать слишком долго, по возможности на матрасе, под лёгким одеялом. Лекарства, которые предстояло испытывать, он давал нам сам: растительные — в виде эссенций или настоек, остальные — в первом или втором растирании. Он никогда не скрывал от нас названия лекарства, подлежавшего испытанию, а его желание, чтобы впредь мы сами приготовляли все лекарства, которое мы, первые ученики, добросовестно исполняли, достаточно убеждало нас в том, что он никогда не вводил нас в заблуждение относительно испытываемых средств, быть может, преследуя при этом какую-нибудь особую цель. Поскольку большинство лекарств он уже испытал на себе и своих близких, их сила и действие были ему достаточно известны, чтобы каждому из нас, сообразно его индивидуальным особенностям, точно указать число капель или гранов, с которых следовало начинать испытание, не опасаясь причинить себе какой-либо вред. Эту дозу смешивали с возможно большим количеством воды, чтобы увеличить число точек соприкосновения лекарства с организмом по сравнению с его употреблением в неразведённом виде, и принимали утром натощак, после чего в течение часа ничего не ели и не пили. Если спустя три-четыре часа не обнаруживалось никаких изменений самочувствия, мы должны были принять несколько большее число капель, иногда даже двойную дозу. Отсчёт времени начинался с момента приёма этой последней дозы; то же правило соблюдалось, если лекарство приходилось принимать в третий раз. Если и после трёхкратного приёма оно не вызывало сколько-нибудь значительных изменений, Ганеман заключал, что организм данного человека невосприимчив к этому лекарству, и потому прекращал дальнейшие испытания на нём. Спустя несколько дней тому же человеку предлагалось испытать другое средство. Чтобы можно было немедленно и точно записывать возникающие болезненные ощущения, он советовал постоянно иметь при себе записную дощечку и карандаш. Это имело ещё и то преимущество, что человек вполне ясно сознавал характер испытанного ощущения (боли) и мог дать ему определённое обозначение, чего не всегда удавалось добиться, когда симптомы записывались лишь спустя некоторое время. Каждый появлявшийся симптом следовало записывать во всей его совокупности, даже если в нём соединялись самые разнородные ощущения. Далее предписывалось после каждого симптома указывать в скобках время его появления, отсчитываемое от последнего приёма лекарства. Лишь тогда, когда в течение одного-двух дней не возникало уже ни одного лекарственного симптома, Ганеман считал действие лекарства окончившимся и предоставлял организму ещё некоторое время покоя, прежде чем приступить к испытанию нового средства. Симптомы, которые мы ему представляли, он никогда не принимал просто на веру, а всякий раз снова подробно разбирал их вместе с нами, чтобы удостовериться, что мы употребили правильные выражения и обозначения и не сказали ни слишком много, ни слишком мало. Вначале при этом нередко обнаруживались неточности, однако с каждым новым испытанием они становились всё реже и наконец совершенно исчезали, по крайней мере у тех, кто понимал важность дела и относился к испытаниям с подлинной серьёзностью. К числу таких людей я всегда мог причислять себя и потому до сих пор твёрдо полагаюсь на симптомы, наблюдавшиеся мною самим. Вообще лекарственные испытания представляют собой своеобразное занятие, вовсе не столь лёгкое, как может показаться. Для того чтобы правильно уловить симптомы, проявляющиеся лишь едва заметными признаками, требуется особая внимательность. Между тем именно эти симптомы нередко оказываются наиболее важными, своеобразными и характерными, имеющими гораздо большее значение, нежели бурно возникающие явления. Первые чаще всего появляются после меньших, более мягко действующих доз лекарства, тогда как последние обязаны своим происхождением более сильным дозам. По крайней мере, мне представлялось именно так, и я высказываю здесь своё скромное суждение, основанное исключительно на собственных наблюдениях. Другое наблюдение, сделанное мною на самом себе, заключалось в том, что после второй или третьей, более сильной дозы я редко мог рассчитывать на появление симптомов, если первая, меньшая, прошла совершенно бесследно. Если же уже после первого приёма обнаруживались хотя бы слабые зачатки симптомов, я мог с уверенностью ожидать, что с каждым часом они будут развиваться всё более отчётливо и приобретать всё более характерные особенности. Неоднократно я полагал, что приём второй, более сильной дозы поможет сделать эти симптомы ещё яснее, но почти всякий раз ошибался и нередко, к своему искреннему сожалению, убеждался, что после этого вообще переставал появляться какой бы то ни было симптом. Физиология в то время была ещё весьма далека от той ступени развития, на которой мы находим её теперь, а о патологической анатомии едва ли можно было говорить. Поэтому теперь не следует удивляться тому, что полученные тогда лекарственные симптомы излагались в том самом виде, в каком их наблюдали, без каких-либо предположений об их вероятном значении и тому подобных рассуждений. В новейшее время это обстоятельство, хотя и несправедливо, почти ставится нам в упрёк. Однако при этом следует помнить, что Ганеман полагал возможным утвердить свою новую систему лишь при условии полного ниспровержения старой, к которой прежде всего относились и названия болезней. Поэтому он неизбежно должен был стремиться избегать этих названий также при записи лекарственных симптомов. Другой упрёк, от которого, однако, нельзя отмахнуться, заключается в том, что обозначения симптомов нередко отличаются большой неясностью даже там, где самому Ганеману стоило бы совсем небольшого труда устранить этот недостаток при личном разборе представленных нами симптомов. Так, например, было нетрудно указывать боль, возникающую внутри организма, не только посредством обозначения соответствующей наружной области, но также называя внутренний орган, расположенный в этой области; точнее характеризовать ревматические или подагрические боли в бёдрах, ляжках, плечах и предплечьях и так далее, указывая мышцы, в которых они возникали; несколько подробнее и определённее описывать появлявшуюся кожную сыпь или воспалительное поражение, например глаз, а также точно прослеживать все изменения кожной сыпи вместе с сопровождающими их лихорадочными явлениями, начиная с первого появления высыпаний и вплоть до полного восстановления нормального состояния кожи, и так далее. Разумеется, в то время, когда я состоял членом общества по испытанию лекарств, подобные соображения мне ещё не приходили в голову. Однако поскольку я довольно рано начал лечить больных по этой системе, то вскоре стал всё яснее сознавать недостатки лекарственных симптомов при обследовании каждого нового пациента. Если бы при позднейших испытаниях мы сумели избежать этих недостатков, то благодаря произошедшему за истекшее время преобразованию физиологии, химии, методов физического исследования болезней, патологической анатомии и микроскопических исследований мы могли бы добиться таких огромных успехов, которые избавили бы нас от необходимости повторного испытания многих лекарств. Однако дело обстоит так, как оно обстоит, и потому всякие дальнейшие рассуждения на этот счёт бесполезны. К тогдашнему обществу по испытанию лекарств принадлежали Штапф, Гросс, Горнбург, Франц, Вислиценус, Лейтгорн, Герман, Рюккерт, Ланггаммер и я. Пятеро из них уже умерли; Лейтгорн и Герман не отличались особой приверженностью нашему делу и впоследствии совершенно исчезли из поля зрения, по крайней мере моего, поскольку, несмотря на все расспросы, мне больше никогда не доводилось слышать их имён среди гомеопатов. Поэтому о них нечего больше сказать. Тем охотнее я вспоминаю остальных, как живых, так и умерших, поскольку все мы с удовольствием общались друг с другом и были почти вынуждены держаться вместе: прочие товарищи по университету избегали нас едва ли не как зачумлённых. Несомненно, требовалось немалое мужество, чтобы при столь угнетённом положении сохранять верность учению, достоинство которого мы тогда ещё не могли надлежащим образом оценить собственными силами и которое повсеместно подвергалось столь несправедливому осуждению. Но ещё большие жертвы мы приносили новой системе лечения, когда в столь юном возрасте, стремясь честно и добросовестно исполнить обещание, данное нашему Ганеману как испытателями лекарств, отказывались от многих удовольствий и наслаждений. В более зрелые годы, при более рассудительном взгляде на вещи и твёрдых убеждениях, подобные отказы представляются далеко не столь трудными! Только любовь к делу и восторженное почитание Ганемана могли вознаградить нас за все эти многочисленные лишения, а быть может, также смутная мысль, которую внушало нам наше честолюбие, что и наши лекарственные испытания внесут свою небольшую лепту в возведение великого фундамента. Штапф уже не жил в Лейпциге, а лишь время от времени приезжал туда из Наумбурга, где тогда поселился. Его бросавшееся в глаза добродушие сразу завоевало ему все сердца. Более близкое знакомство с ним вскоре показало, что своими познаниями он во всех отношениях намного превосходил нас, хотя докторский титул ещё не украшал его имени. Однако и без всяких притязаний ему отдавали должное уважение, которого заслуживали его высокое научное образование и врождённый врачебный талант. Общение с ним было поучительным во многих отношениях, а сам он, казалось, едва сознавал, насколько превосходил всех остальных. Именно за эту скромность его и ценили столь высоко. Хотя каждый из нас стремился почерпнуть что-нибудь из его знаний, а он охотно и дружелюбно удовлетворял нашу любознательность, его природному темпераменту было несвойственно долго задерживаться на одном предмете. Возможно, этому способствовала и значительно большая быстрота и острота его понимания. Эта подвижность ума составляла одну из особенностей его характера, которая никогда ему не изменяла, ибо даже при этой склонности, напоминавшей порхание бабочки, не пропадало ничего, что представляло хотя бы некоторый интерес. Напротив, именно быстрота, с которой он касался самых различных вопросов, побуждала мыслить острее и оставляла тем более прочное впечатление. Серьёзнейшие научные предметы обсуждались среди шуток и смеха, поскольку в разговор непременно вплетались какое-нибудь остроумное замечание, забавная история или что-либо подобное, причём поучительный характер беседы нисколько от этого не страдал. Однако довольно о Штапфе, с которым я лично познакомился лишь несколькими годами позднее, когда смог убедиться в справедливости всего только что написанного, что прежде большей частью знал со слов Горнбурга. Я многим ему обязан, но думаю, что он не поблагодарил бы меня, если бы я при его жизни продолжал характеризовать его так, как начал здесь. С тех пор многие врачи-гомеопаты познакомились с ним лично, многие знают его также как редактора “Архива гомеопатического врачебного искусства”, и потому им будет нетрудно дополнить всё, что я мог бы ещё сказать в его похвалу. Гросс также был дорогим другом для всех нас, а для меня оставался таковым до самой своей слишком ранней смерти. При всей его непритязательности и скромности нашему весёлому, жизнерадостному юношескому нраву было нелегко сразу сблизиться с этим от природы более серьёзным человеком, казавшимся почти холодным и неразговорчивым. Лишь продолжительное общение с ним убедило, по крайней мере меня, что Гросс способен быть не только весёлым, но и по-настоящему участливым другом. Хотя он поступил в университет на год раньше меня, с Ганеманом он познакомился ненамного раньше. Когда я впервые увидел его у Ганемана, то принял за больного, который собирался воспользоваться гомеопатическим лечением, поскольку его наружность, желтовато-серый цвет лица, его одутловатость, нежелание разговаривать и тому подобные признаки свидетельствовали, как мне казалось, о нездоровье. Но поскольку Гросс ушёл от Ганемана раньше меня, я узнал от последнего, что Гросс ревностно предан гомеопатии, что он надеется воспитать из него одного из лучших своих учеников и настоятельно советует мне искать более близкого общения с ним. Я вскоре постарался последовать этому совету, о чём никогда не имел причин сожалеть. Нужно было совершенно оставить без внимания его внешность, поскольку она никого к нему не располагала, и обращаться только к внутреннему человеку, к самой его сущности. Тогда вскоре открывались его доброжелательность и дружеское расположение, и после этого уже невозможно было расстаться с ним, если только собственная неуживчивость, упрямство или неверное истолкование его добрых намерений не приводили к разрыву возникшей дружбы. Время показало, что Ганеман не ошибался, предполагая видеть в нём одного из лучших своих учеников. Во всей своей практической деятельности Гросс, несомненно, оставался самым ревностным гомеопатом, какого только можно было встретить. Он никогда не отступал от указанного пути, строго защищал основные положения учителя и даже там, где придерживался иного мнения, подчинял его высказываниям Ганемана. Такое благоговейное отношение к последнему он сохранял долгое время, пока многочисленные тяжёлые минуты, пережитые им вследствие горьких упрёков со стороны более молодых, но иначе мыслящих коллег-гомеопатов, не заставили его изменить свою позицию и не побудили столь же открыто высказывать собственные, расходившиеся с учителем взгляды, как это делал сам Ганеман. Это привело его к чрезвычайно неприятным столкновениям. Он постоянно оказывался между двух огней, поскольку теперь уже не мог угодить ни одной из сторон. Однако он не позволил этим обстоятельствам сбить себя с пути. Он был и оставался ревностным гомеопатом и делал всё возможное, что, по его мнению, могло хотя бы в некоторой степени содействовать процветанию нового метода лечения. Несмотря на болезненный вид, Гросс в то время, когда я с ним познакомился, никогда не жаловался на телесные недуги. Поэтому Ганеман без колебаний привлёк его к участию в испытаниях лекарств, надеясь даже извлечь из этого пользу для него самого. По этой причине он охотно выбирал для испытаний такие средства, от действия которых ожидал благоприятного влияния на внутренние органы Гросса, казавшиеся болезненными, и на происходившие от их состояния внешние проявления, — если только он действительно мог определить это заранее. Гросс был одним из самых искусных испытателей лекарств среди нас, и наблюдавшиеся им симптомы имеют большую практическую ценность. Более того, я ставлю его симптомы, равно как симптомы Франца и Штапфа, в один ряд с симптомами самого Ганемана. Франц, этот весьма одарённый человек, которому впоследствии выпали тяжёлые испытания вследствие многолетних телесных страданий, ставших также причиной его ранней смерти, в то время, когда я с ним познакомился, был помощником Ганемана. Он поступил в университет на год раньше меня, намереваясь изучать богословие. В Лейпциг он приехал уже болезненным, и многолетнее лечение, не принёсшее сколько-нибудь заметного восстановления здоровья, которое он утратил вследствие неправильно леченного кожного высыпания, побудило его принять решение вовсе отказаться от всяких лекарств. Вероятно, при свойственной ему твёрдости характера он и осуществил бы это намерение, если бы один из его друзей, студент-медик, не обратил его внимания на Ганемана и его новый метод лечения. Он решился обратиться за советом к Ганеману и не только был им излечен, но и его беседы о медицине вообще, в особенности ясное, наглядное и отчётливое изложение простого учения о лечении, пробудили в нашем Франце совершенно иное желание, нежели то, с которым он расстался со своими родителями, отправляясь в университет. Выражаясь студенческим языком, он переменил седло, стал медиком, а вскоре и помощником Ганемана, его правой рукой. Несомненно, однако, что лишь немногие, кроме него, могли бы проявить подобную настойчивость. Как известно, Ганеман в то время уже не посещал больных; все приходили к нему на дом, а те, кто не мог явиться лично, присылали кого-нибудь из своих близких, чтобы сообщить о состоянии больного. Таким образом, помощник для врачебной практики Ганеману не требовался, и Франц оказался бы для него бесполезным, если бы он не привлёк его к техническим и чисто механическим работам. Франц был хорошим ботаником. По крайней мере, он прекрасно знал все лекарственные растения и места их естественного произрастания. Он усердно старался точно изучить почву, свойственную каждому роду растений, и, приобретя эти знания, не успокаивался до тех пор, пока не находил нужное растение во всех известных ему условиях и обстоятельствах его произрастания. Но едва растение попадало в жилище Ганемана, они не теряли ни минуты, стремясь как можно скорее приготовить его в свежем состоянии для лекарственного употребления. Оба работали рука об руку с большим удовольствием, причём ни один не считал для себя унизительной даже самую чёрную работу. Химическая лаборатория была для них настоящим святилищем, из которого их было столь же трудно выгнать, как лисицу из её норы. Помимо этой технической работы существовали ещё два вида чисто механического труда, которым никто не завидовал Францу, — я, во всяком случае, предпочёл бы даже чистить картофель. Первый заключался в распределении симптомов каждого лекарства по схеме, предписанной Ганеманом. Эту работу приходилось выполнять почти ежедневно, чтобы постоянно поступавший от испытателей новый материал не накапливался чрезмерно. Второй состоял в переписывании каждого отдельного симптома, иногда по нескольку раз, чтобы затем вклеивать его в разных местах в алфавитном порядке. Такова была повседневная работа Франца, и он не уставал выполнять её, всякий раз принимаясь за неё с новым усердием. Благодаря этому, равно как и своей располагающей приветливости, он снискал любовь и уважение Ганемана и всей его семьи. После всего сказанного может почти показаться, будто Франц был всего лишь машиной. Но отнюдь нет! Человек со столь высокими умственными дарованиями мог из любви и уважения к своему выдающемуся учителю добровольно взяться за такую механическую работу. Однако думать, будто он настолько не понимал своего положения, что оказался бы совершенно непригодным к чему-либо иному, мог лишь тот, кто был мало знаком с внутренним миром и характером Франца. Напротив, он принадлежал к числу наиболее деятельных поборников гомеопатии. После избавления от своих тогдашних страданий он с искренней преданностью присоединился к обществу испытателей лекарств, проявляя живейший интерес к этому чрезвычайно важному делу. Он обогатил гомеопатическое учение о лекарствах не только в те годы, но и впоследствии, когда стал самостоятельным врачом, собственными исследованиями отдельных лекарственных веществ, испытания которых проводил добросовестно, с большой осмотрительностью, точностью и немалым самопожертвованием. Ганемановское учение о лекарствах и “Архив гомеопатического врачебного искусства” служат убедительными свидетельствами этих достойных признания трудов. Вислиценус, и поныне живущий в Эйзенахе, также принадлежал к нашему обществу испытателей лекарств. Его замкнутость, тихий и приветливый нрав привлекали меня к нему уже потому, что мой собственный характер, хотя и весёлый, но вместе с тем застенчивый, находил в его характере больше созвучия. Кроме того, мы почти всегда слушали одни и те же университетские лекции, что всё больше сближало нас и позволяло заниматься вместе частными исследованиями. Поскольку мы оба придерживались мнения, что лекарства лучше испытывать в меньших дозах, мы нередко проводили испытания совместно или, по крайней мере, помогали друг другу находить наиболее точные выражения для описания испытанных ощущений и взаимно обращали внимание на заметные изменения нашей внешности, душевного состояния и поверхности тела. Часто симптомы лекарств, наблюдавшиеся нами на самих себе, причиняли нам немало тревог и забот. Нередко они становились причиной того, что при последующих испытаниях мы принимали лекарства в ещё меньших дозах, нежели предписывал Ганеман, поскольку последний, когда мы сообщали ему о тревоживших нас симптомах, неизменно, казалось, высказывал сомнение в том, действительно ли они вызваны действием лекарства, а не каким-либо собственным заболеванием. Рюккерт, также уже отошедший к праотцам, был своеобразным человеком, но вместе с тем непостоянным во всём, за что принимался, поверхностным, никогда не отличавшимся настойчивостью и всё же весьма сведущим. Он скользил преимущественно по поверхности всякого знания и потому никогда не достигал настоящей основательности, поскольку более значительные трудности, встречающиеся в начале изучения каждой науки, преодолевал легче, нежели меньшие, возникающие при дальнейшем углублении в неё. Если прибавить к этому непостоянство, господствовавшее над всей его жизнью, от которого он, быть может, избавился бы ранее под руководством серьёзного человека с твёрдым характером, то станет понятным, почему знания его, при всей их обширности, не отличались глубиной. Несмотря на эту ветреность, нельзя было не полюбить его, чему немало способствовали его располагающие манеры, нередко искромётное остроумие, услужливость и тому подобные качества. Однако завоевать его как настоящего друга было трудно, поскольку в нём всегда жило некоторое недоверие к другим людям, от которого он не мог освободиться даже тогда, когда ему совершенно ясно доказывали его необоснованность. Он был своего рода некромантом, охотно занимался сверхъестественными предметами, мог часами сидеть, погружённый в размышления, устремив взгляд в одну точку и совершенно забыв себя и всё окружающее. Поэтому он больше всего любил одиночество и по этой причине снял садовый павильон исключительно для собственного пользования. Окна моего жилища находились как раз напротив него, и я видел, как он часто работал по ночам, а летом и зимой, днём и ночью, в любое время большими шагами расхаживал взад и вперёд. Нередко он даже ночью вёл из окна философские беседы с кошками, навещавшими его в саду. Словом, Рюккерт был легко восприимчив ко всему, но столь же легко начинал тяготиться узами регулярности и порядка. Вскоре он охладевал к своим благим намерениям, легкомысленно отбрасывал едва начатое дело, чтобы найти себе новую игрушку. Так было и с лекарственными испытаниями. Чистое учение о лекарствах обязано ему весьма немногим, причём симптомы, обозначенные именем “Рюккерт”, принадлежат не ему, а его однофамильцу, которого я помню лишь смутно. Мне остаётся сказать несколько слов о Ланггаммере, также умершем уже несколько лет тому назад. Если бы моё молчание не оставило пробела, я предпочёл бы вовсе о нём не говорить. Однако частое упоминание его имени в ганемановском учении о лекарствах возлагает на меня обязанность вспомнить и о нём. Это был маленький, несколько тщедушный человек, и столь немилостивое отношение природы к его телу, вероятно, в известной мере отразилось и на его духе. Он был на десять лет старше меня, и эту скудость умственных способностей нельзя было объяснить иначе как пренебрежением необходимой деятельностью, недостатком прилежания, увлечением бесплодными мыслями и преданием столь любимому far niente — ничегонеделанию. От всех этих свойств он не сумел избавиться и в университете, чему, впрочем, существенно способствовало и его стеснённое материальное положение. Однако он получал несколько стипендий, которые ставили его если не в лучшее, то по крайней мере в равное со мной положение, поскольку я получал от родителей не более 60–70 талеров в год, что при их обстоятельствах составляло чрезвычайно большую сумму. Таким образом, положение Ланггаммера нельзя было назвать более неблагоприятным, чем моё. Если бы склонность к безделью не господствовала над ним, он мог бы, несмотря на все заботы, к которым в молодые годы не следует относиться слишком серьёзно, с большим прилежанием заниматься науками. Но ему не удавалось подняться даже до некоторой посредственности. В душе он был добрым человеком, однако боязливым, робким, недоверчивым — и всё это скорее вследствие сознания собственной умственной слабости. Кое-кто, вероятно, удивится, почему я столь подробно останавливаюсь на недостатках Ланггаммера. Но я говорю здесь о первом обществе испытателей лекарств и о результатах, полученных при испытании лекарств. Симптомы каждого отдельного испытателя всегда носят более или менее индивидуальный характер. Однако индивидуальность человека зависит не только от его природного склада, но всегда служит также верным отражением его страстей, привычек и тому подобных особенностей, которые проявляются не только в его поступках и поведении, но даже в ощущениях, проявлениях и деятельности органов. Так обстояло дело и с Ланггаммером. Он находился уже в зрелом возрасте и при своей решительной склонности к бездеятельности всё же должен был о чём-нибудь думать, чтобы проводить время. Что же могло занимать его больше, чем собственное будущее? Он не мог смотреть на него с радостной уверенностью, поскольку оно, несомненно, не обещало ничего благоприятного, если только дух не одержит верх над плотью. Именно это угнетало его, делало неприветливым, недовольным и печальным. Лишь весёлое общество, отвлекавшее его от мрачных размышлений, возвращало ему хорошее настроение. Когда подобные мысли не заполняли круг его фантазий, перед ним возникала своего рода фата-моргана, рисовавшая ему сладострастные картины и весьма часто приводившая его в эротический экстаз, который не оставлял его даже ночью, когда он лежал в постели. Из всех этих подробно описанных обстоятельств можно объяснить записанные им симптомы со стороны духа и душевного состояния, равно как и половой сферы, а также нередко наблюдаемое большое сходство этих симптомов при испытании различных лекарств. Большинство остальных его симптомов также не имеет большей ценности, поскольку вследствие неспособности правильно определять свои ощущения и ясно выражать их Ганеману чаще всего приходилось самому подсказывать ему подходящие слова, из которых тот затем выбирал. Если не ошибаюсь, примерно в то же время, быть может, всего на полгода позднее, в Лейпциге поселился зубной врач Гутман, который каким-то образом узнал о новом методе лечения. Не чуждый успехам медицинской науки и уже тогда питавший убеждение, что и зубоврачебное искусство, быть может, могло бы извлечь из них пользу, он обратился к Ганеману. Последний не только укрепил его в этом мнении, но и подтвердил его фактами. Гутман также присоединился к обществу испытателей лекарств и впоследствии, насколько позволяли ему силы, трудился на благо своего искусства. Таков был в то время небольшой кружок, который мы составляли вокруг Ганемана и которому в лучшем случае приходилось терпеть насмешливые улыбки и иронию, а при более враждебном отношении — ненависть и преследования, причём не только на протяжении всего университетского обучения, но и ещё долгое время после него. Я до сих пор живо помню, каким мучениям подвергли Горнбурга на экзамене на степень бакалавра эти старые ретрограды и как ему лишь с большим трудом удалось избежать провала, тогда как жалкие тупицы, не годившиеся Горнбургу и в подмётки, выдерживали экзамен с отличием (cum laude) и доныне, будучи ограниченными, но обласканными судьбой врачами, продолжают здесь благоденствовать. Горнбургу была чужда всякая скрытность. Он не умел утаивать от других то, что сам признавал истинным и правильным, а потому предпочитал открыто и свободно высказывать свои убеждения и делиться с окружающими своими мнениями и взглядами, чтобы побудить их к подобным же исследованиям. Если бы он делал это менее резко, то, вероятно, приобрёл бы больше сторонников. Однако он следовал тому же пути, который избрал для себя Ганеман: презирал и поносил тех, кто не сразу разделял его убеждения. В своём рвении он не принимал во внимание, что сам ещё далеко не Ганеман, который уже в других отношениях пользовался авторитетом среди врачей и потому мог с большей убедительностью отстаивать свои взгляды. Он не задумывался над тем, что своими оскорблениями наносил обиду не только отдельным людям, но и целому сословию, прежде пользовавшемуся большим уважением и достойному почтения. Не принимал он во внимание и того, что именно это сословие, единственное признаваемое государством, имело право выносить окончательное суждение о его знаниях и способностях и что от благосклонности его представителей всецело зависело его будущее существование. Но всё это его не заботило. Он наживал себе врагов и полагался на свои знания! Насколько сильно он в этом заблуждался, достаточно убедительно показало будущее. Ему позволили выдержать первый экзамен, чтобы затем тем больнее уязвить его отказом на втором и даже заставить провалиться вторично. Ненависть к нему доходила до того, что на факультеты других университетов, от которых можно было ожидать большей снисходительности и готовности присудить Горнбургу докторскую степень, направлялись злонамеренные внушения относительно него и его врачебной деятельности. Таким образом, вся жизнь Горнбурга была отравлена, поскольку ему никак не удавалось получить степень доктора медицины. Несчастье заключалось в том, что тогдашний преподаватель клинической медицины — несомненно, человек весьма сведущий, хотя он никоим образом не обнаружил публично своих знаний, — одновременно входил в состав высшего медицинского ведомства Саксонии и, следовательно, благодаря своему положению мог выступать одновременно и обвинителем, и судьёй. Ганеман и его ученики, которых он имел обыкновение именовать исключительно пренебрежительным названием “невежды”, были ему настоящим бельмом на глазу. Его жесточайшая ненависть преследовала всё, что хотя бы отдалённо напоминало о Ганемане и его учении. Он даже не считал нужным скрывать это. Напротив, ему доставляло удовольствие, прикрываясь своей учёностью и преподавательским званием, тиранить и публично позорить неугодных ему студентов. Именно так однажды он поступил и с Горнбургом, когда у постели больного, страдавшего самым обыкновенным ревматизмом плеча, стал экзаменовать его по всем мышцам спины, местам их прикрепления и вообще по их подробному анатомическому расположению. Единственная цель заключалась в том, чтобы, воспользовавшись тем, что Горнбург уже не помнил всего с той же точностью, с какой это знал сам преподаватель, прежде занимавший должность прозектора при здешнем анатомическом театре (эту должность медицинский советник занимал до своего назначения преподавателем клиники), получить возможность назвать его невеждой. Но довольно пока об этом человеке. Впоследствии мне ещё несколько раз представится случай вернуться к нему, поскольку он неоднократно оказывал неблагоприятное влияние на гомеопатический метод лечения и на его представителей. Поэтому совершенно понятно, что я не могу вспоминать о нём с особенной доброжелательностью. Однако виноват в этом не я, а он сам, и я не считаю себя обязанным скрывать от потомства его поступки, поскольку обещал правдиво передавать исторические события. Впрочем, между собой мы жили весьма дружно, мало заботились о враждебных взглядах и нападках наших товарищей по университету, честно и добросовестно занимались своими науками и временами находили в семье нашего учителя Ганемана, по вечерам после восьми часов, место общего сбора, где вновь обретали силы для противостояния новым обидам и притеснениям. Ведь Ганеман прекрасно умел вновь поднимать наш нередко падавший дух. Если мы долгое время не собирались у него, он вновь приглашал нас к себе на ужин, в котором участвовала вся его семья. В такие минуты он чувствовал себя счастливым, словно отец среди своих детей, и это удовольствие проявлялось во всём его поведении. На эти ужины приглашались также другие учёные, не принадлежавшие к врачебному сословию, но горячо сочувствовавшие гомеопатии. Беседы тогда становились весьма оживлёнными и разнообразными: они далеко не всегда вращались вокруг гомеопатии, но касались и других важных и неважных предметов, смотря по обстоятельствам. Эти вечерние трапезы у Ганемана принадлежали к числу самых приятных наших удовольствий не столько благодаря изысканности угощения, сколько вследствие чрезвычайно весёлых и остроумных бесед. И теперь ещё я вспоминаю о них с истинным наслаждением. Особую живость им всегда придавал один из остроумнейших людей, некий доктор философии и экстраординарный профессор Бейер, у которого одна острота следовала за другой. Для нас, впрочем, оставалось непостижимым, каким образом этот человек мог постоянно сохранять столь весёлое и жизнерадостное расположение духа и только о том и заботиться, чтобы передать его окружающим, тогда как природа обошлась с ним столь немилостиво: телом он едва походил на четырёх-пятилетнего ребёнка и, чтобы дотянуться до стола и иметь возможность есть, нуждался в значительной подставке на сиденье. Он почти постоянно страдал астмой, особенно заметной при ходьбе, и эта болезнь стала причиной его ранней смерти. Бесконечные насмешки со стороны студентов, злобные взгляды большинства профессоров, боязливое уклонение всех от более близкого общения с нами, словно мы были поражены какой-нибудь заразной сыпью, делали моё пребывание в Лейпциге поистине мучительным. Поэтому посещение другого университета, хотя бы на некоторое время, представлялось мне чрезвычайно желательным. Это желание ещё более усилилось вследствие отъезда в Берлин одного из моих друзей юности и товарищей по избранной профессии. И вот, не имея, собственно, ясного представления о том, откуда взять денежные средства для осуществления этого намерения, я быстро решился привести его в исполнение. Проучившись в Лейпциге два с половиной года, я на Михайлов день 1817 года отправился ещё на один год в Берлинский университет. В кармане у меня было не больше денег, чем я получил от двух больных, добросовестно заплативших мне за лечение, но зато я обладал мужеством и упованием на Бога, которые всегда присущи бедняку, поскольку он ничего не может потерять, а только приобрести. Случилось так, что благодаря неизвестному мне благодетелю я получил возможность бесплатно обедать в нескольких местах и даже небольшую денежную стипендию. Берлинские профессора по моей просьбе тотчас выразили готовность освободить меня от платы за лекции, весьма высокой в этом городе. Скромное моё жилище представляло собой каморку, получавшую в зимнее время скудное тепло лишь от комнатной печи. Отказ от удовольствий, который, впрочем, не составлял для меня никакой жертвы, позволил мне прожить целый год в этом дорогом столичном городе, включая расходы на дорогу туда и обратно, всего на 150 талеров. При этом я всё же не был лишён всех тех удовольствий, которые едва ли можно было найти в других местах. Однако ни на один день я не забывал пословицы: Dic, cur hic. Как раз в это время вместе со мной в Берлин прибыли ещё несколько лейпцигских студентов: одни для исполнения воинской повинности в Пруссии, другие — для сдачи государственных экзаменов. Среди последних находились и два впоследствии столь известных гомеопата — Гросс и Торер. Последний тогда ещё колебался в своих убеждениях, но впоследствии, как известно, стал одним из самых ревностных и наиболее образованных в научном отношении гомеопатов. Что касается первого, то мне до сих пор хорошо памятно, с каким отвращением он проходил в клинике “Шарите” под руководством тогдашнего тайного советника Горна свой четырёхнедельный клинический курс. Среди двух хронических больных, которых он должен был принять под своё наблюдение, ему достался также пациент, страдавший лишаями. Я до сих пор словно вижу его досаду, когда от него потребовали учёных рассуждений об этой болезни, которые в конечном счёте привели к заключению, что все прославленные средства против неё не в состоянии совершенно устранить страдание. Его письменная работа, составленная по этому случаю в условиях экзаменационного надзора, оказалась настолько скудной, что сам тайный советник Горн высказал мнение, будто Гросс взялся за дело, которое ему не по силам. Поэтому Гроссу поручили ещё одного хронического больного. Это испытание должно было быть для него в высшей степени тягостным, поскольку он уже обосновался в Ютербоге и осуществил несколько прекрасных исцелений гомеопатическим способом, а следовательно, уже приобрёл убеждение в том, что этот путь значительно превосходит прежний. Из числа других событий, относящихся к гомеопатии, за эти годы мне почти нечего сообщить, кроме того, что Штапфу пришла мысль, которую он давно уже лелеял, — осуществить давно желанное более тесное объединение немногочисленных тогда последователей учения Ганемана, чтобы энергичнее содействовать развитию гомеопатии. Этому должно было способствовать единодушное обсуждение разногласий, существовавших среди тогдашних гомеопатов. Насколько мне известно, настоящий союз так никогда и не возник; он существовал среди нас лишь в идее, под девизом: Concordia res parvae crescunt — “Согласием малое возрастает”. Между тем он давно уже служил лозунгом старых друзей, любивших и уважавших друг друга до такой степени, что узы дружбы, соединявшие их, не могли быть ослаблены или разорваны никакими разногласиями, завистью или неприязнью. В начале 1818 года я вернулся из прусского университета в Лейпциг, чтобы ещё усовершенствовать свои познания в некоторых науках, а также вновь посвятить себя гомеопатии, для которой в Берлине у меня оставалось мало времени. Это был 1818 год, когда возвращение короля Саксонии из плена и примирение некоторых прежде враждовавших сторон рассеяли действительные тревоги, которые во время занятий в университете не позволяли нам с должным усердием предаваться нашим научным трудам. Но я решительно намеревался трудиться, чтобы иметь возможность получить степень доктора и приступить к самостоятельной деятельности. 1819 год имел для меня особенное значение, поскольку в марте того же года я выдержал докторский экзамен в Йене и познакомился со своим другом Рюккертом в Наумбурге, где он уже успел установить личное знакомство со Штапфом. С того времени между нами возникли дружеские отношения, сохранившиеся до нынешнего дня. В 1820 году произошло чрезвычайно важное для гомеопатии событие: в Лейпциг прибыл фельдмаршал князь Шварценберг, чтобы лечиться под наблюдением самого Ганемана. Однажды ещё не старый военный врач, ныне уже покойный доктор Маренцеллер, которому гомеопатия некогда принесла много счастья и почестей, посоветовал князю Шварценбергу обратиться к Ганеману. Последний охотно согласился принять его под своё наблюдение, однако реформатора ни при каких условиях не удалось бы убедить отправиться к больному самому. Поэтому его сиятельству не оставалось ничего другого, как лично приехать в Лейпциг, в распоряжении которого находился весь его значительный достаток. Всё же поездка далась ему нелегко: на протяжении шести лет он страдал тяжёлым заболеванием, которое во время его службы на полях сражений приобрело характер подагры. Для Ганемана было великим торжеством, что столь высокопоставленное лицо избрало его искусство, пользовавшееся до того времени столь малым уважением. Но столь же велика была и зависть, проявившаяся среди противников гомеопатии, особенно среди врачей старой школы. Более того, убеждение в правильности этого предприятия, которое князь принял по собственному решению, вызвало среди старых врачей Лейпцига такую тревогу, что они прибегли к всевозможным средствам, чтобы воспрепятствовать приезду князя. Это была уже не борьба науки с наукой, а борьба за сохранение прежнего положения и авторитета. На этот раз в дело вмешались даже высшие правительственные круги. Нетрудно понять, насколько унизительным казалось врачам старой школы, что Ганеман, которому они столько лет отказывали в признании, вдруг оказался удостоен доверия человека столь высокого положения. Тем более что в глазах общественности выбор князя означал признание нового метода лечения. Однако столь страстная враждебность не могла уже остановить начатого дела. Врачи старой школы прибегали к разным средствам, чтобы воспрепятствовать лечению князя Ганеманом, но безуспешно. Все эти усилия не только не достигли цели, но ещё больше способствовали известности гомеопатии. В феврале 1820 года Ганеман получил свою защитную грамоту, которой он столь долго ожидал. В ней ему было разрешено, чтобы ни один из его учеников не мог подвергаться преследованиям из-за того, что они следовали его учению. Однако эта грамота, несмотря на всю её благоприятную для него формулировку, не могла защитить его учеников от преследований со стороны отдельных врачей и чиновников. Врачебное наблюдение князя Шварценберга принесло несогласие в эти непростые обстоятельства, поскольку саксонское правительство по собственной инициативе выразило своё полное недовольство происходившим. Оно рассматривало дело как нечто необычайное, как вызов прежнему медицинскому порядку, и потому стремилось всеми возможными способами противодействовать Ганеману. Чтобы не допустить его свободного врачебного вмешательства, прибегли к старому средству: к запрету самостоятельного приготовления и отпуска лекарств. То, что Ганеман изготовлял свои лекарства сам, представлялось удобным основанием для преследования. Его противники надеялись, что, лишившись этого права, он не сможет далее осуществлять свою практику. В начале лечения Шварценберга случилось, что один из старых врачей Лейпцига публично выступил против Ганемана, стремясь убедить общественность в опасности его способа лечения. Вслед за этим другие врачи также начали действовать сообща. Так, в 1821 году оба гомеопатических врача, Горнбург и Франц, по инициативе университетского суда, старого городского врача и при содействии двух палачей, были вынуждены вынести свои гомеопатические лекарства из собственных жилищ и похоронить их на Паулинском кладбище. |