Д-р Франц Гартман (Германия) |
![]() |
Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. |
|
Перевод под ред. автора сайта |
Это было событие, едва ли встречавшееся в летописях средневековья. По крайней мере, я не знаю, чтобы когда-нибудь прежде лекарства подвергались подобному погребению. Виновниками же этой расправы были люди, которые должны были служить науке и защищать достоинство врачебного сословия. …который в 1821 году публично выступил в “Лейпцигской газете” против Ганемана, пытаясь с помощью ничего не значащих доводов доказать ему, что распространённая тогда пурпурная мелкая сыпь, называемая красной собачьей сыпью, была не чем иным, как скарлатиной, и потому её следовало лечить как таковую, и т. д. Чтобы сберечь место и избежать ненужных повторений, отсылаю читателя к № 14 и 15 тома XXVI настоящего журнала, где я под заглавием “Из жизни Ганемана” подробно изложил всё относящееся к этому делу. Возвращаюсь к болезни князя Шварценберга, которая и в других отношениях повлекла за собой изменения во внешнем положении гомеопатии. Какого именно рода была болезнь князя, мне тогда не удалось узнать в точности. Однако из всех разговоров можно было заключить, что тяжёлые лишения, которым князь подвергался в течение многих военных лет, сильнейшие душевные волнения, постоянно испытывавшиеся им в это время и для преодоления которых он искал подкрепления в искусственных средствах, и тому подобные обстоятельства положили начало его страданиям. Они преимущественно затрагивали нервную систему головы и вызывали частые приливы крови к головному мозгу. При его телосложении и постоянном чрезмерном употреблении спиртных напитков всё это позволяло легко предсказать апоплексический удар, который уже неоднократно возвещал о себе небольшими приступами, параличом, оглушённостью и сонливостью. Всё это, вероятно, давало достаточные основания предполагать развивавшиеся и всё более распространявшиеся органические изменения в головном мозге. Князь занимал загородное владение, называвшееся Молочным островом (Milchinsel), и всякий раз, когда Ганеман отправлялся к нему с визитом, за ним присылали экипаж. Во время посещений неизменно присутствовали личный врач князя, императорско-королевский советник, штабной врач доктор фон Сакс и императорско-королевский полковой врач доктор Маренцеллер. Оба последних не нашли в Ганемане, который ничем не позволял нарушить установленный им распорядок, того общительного человека, какого им хотелось бы встретить ради расширения своих познаний в гомеопатии. Поэтому они больше сблизились с его учениками и особенно отличали Горнбурга, чей выдающийся практический талант уже тогда превосходил таланты всех остальных. Беседы носили преимущественно научный характер и, хотя большей частью касались гомеопатии, оба приезжих врача нередко делились также богатым запасом своего многолетнего опыта, что представляло для нас, начинающих врачей, большой интерес. В начале лечения у Ганемана болезнь князя приняла чрезвычайно благоприятное течение, чего никогда не наблюдалось при прежнем лечении. Было совершенно очевидно, каких результатов могут достигать гомеопатические лекарства даже при весьма далеко зашедших болезнях. Однако улучшение тем менее могло оказаться продолжительным, что князь не был способен отказаться от привычного употребления большого количества спиртных напитков. Его болезнь внезапно вновь обострилась и более уже не улучшалась. Высокопоставленный больной умер от апоплексического удара 15 октября 1820 года, после почти полугодового пребывания в Лейпциге. Какое ликование охватило врачебный цех! Вскрытие было произведено с участием надворного советника Кларуса, который опубликовал протокол вскрытия также в “Журнале Гуфеланда”, том 51, выпуск 4 (см. также № 14 тома XXVI настоящего журнала). При этом он не преминул присовокупить своё личное мнение о гомеопатии, словно представляло особенную важность ознакомиться с индивидуальным мнением одного врача об этом новом учении, причём сам он, вероятно, даже полагал, что его суждение должно стать решающим для полного уничтожения гомеопатии! Однако его чрезмерно оптимистические надежды обманывали его вплоть до нынешнего дня! Хотя сам Ганеман знал, что подвергается со всех сторон насмешкам и осмеянию, которые после смерти Шварценберга проявлялись ещё гораздо заметнее, он всё же настолько сознавал свои достоинства и умственное превосходство, что не обращал внимания на насмешливые улыбки толпы и, преисполненный чувства собственного достоинства, гордо сопровождал пешком гроб князя до городской черты Лейпцига. (Замечу мимоходом: это была великолепная похоронная процессия, подобных которой мне доводилось видеть немного.) После смерти князя враждебные действия против гомеопатии возобновились, причём с гораздо большей силой, чем прежде. Большинство противников, казалось, чувствовали, что подавить новое учение властными распоряжениями и министерскими указами будет всё-таки нелегко, ибо невозможно остановить полёт мысли, а опытные данные, основанные на экспериментах, нельзя опровергнуть софизмами. Это господа ещё способны были понять, и подобная мысль привела их к настоящему умственному банкротству, из которого они долго и тщетно пытались найти выход, позволяющий достигнуть желанной цели. С учениками Ганемана в то время справиться было нетрудно, поскольку они ещё не имели licentiam practicandi (разрешения на врачебную практику), а потому легко было издать распоряжение о наказании за незаконное занятие врачебной деятельностью. К этому при всякой возможности присоединяли и уголовное обвинение, даже в тех случаях, когда ни один врач, включая самого надворного советника Кларуса, не мог не признать собственного бессилия. Особенно показательный случай такого рода произошёл с ныне давно покойным доктором Францем при лечении одной дамы, страдавшей phthisis florida (быстро прогрессирующей чахоткой). Подобно всем таким больным, которые неизменно надеются найти своё спасение в перемене врачей, поступила и эта пациентка. Под наблюдением Франца она чувствовала себя сносно, но ей было этого недостаточно: она желала большего, желала полного излечения — желание вполне справедливое, которое она надеялась осуществить, подчинившись врачебным предписаниям надворного советника Кларуса. Он явился, и против прежнего врача было выдвинуто тяжёлое обвинение: ему поставили в вину несколько упущений, которые будто бы должны были ускорить смерть дамы, и без того уже обречённой на гибель. Попутно против него были предъявлены ещё второе и третье обвинения: он занимался врачебной практикой без разрешения и, сверх того, самостоятельно приготовлял и отпускал лекарства. Всего этого, несомненно, было вполне достаточно, чтобы надолго, если не навсегда, обезвредить бедного Франца. Так оно и случилось. Он передал дело опытному адвокату, а сам временно отправился к родителям в Плауэн, где вследствие судебного процесса был вынужден оставаться более полугода. Хотя ему и не удалось приписать ничего действительно серьёзного, он всё же был присуждён к оплате непомерно возросших судебных издержек и утратил часть того положения, которое уже приобрёл как врач в Лейпциге. Подобным же образом была нарушена и моя врачебная деятельность. Уже довольно давно я, получивший докторскую степень в другом университете, заявил о своём желании пройти коллоквиум тогдашнему декану медицинского факультета, надворному советнику Розенмюллеру, профессору анатомии. К несчастью, этот знаменитый человек вскоре умер. Я не счёл необходимым подавать вторичное заявление, поскольку полагал, что обязанности декана надлежащим образом определены и исполняются и что к ним относится также точная регистрация всех дел, касающихся медицинского факультета. Хотя мои собственные интересы, несомненно, требовали осведомиться, известно ли моё желание преемнику умершего декана, я всё же не слишком торопился устранить это препятствие. Моя врачебная практика приносила довольно хороший доход, я чувствовал себя вполне благополучно и, по юношеской самонадеянности и легкомыслию, не предполагал, что вскоре на моём пути могут возникнуть препятствия. Какую бы осторожность я ни проявлял в своей врачебной деятельности, тогдашний второй хирург местного госпиталя Святого Иакова, доктор Кольруш (человек, занимавший эту должность исключительно благодаря хирургическим способностям, без какого-либо более широкого научного образования), всё же каким-то образом обнаружил моё участие в лечении одной из его пациенток. Ему, по-видимому, не нашлось более неотложного занятия, чем передать главе всех медиков пакет аккуратно пронумерованных мною порошков и тем самым возбудить против меня обвинение перед ведомством, непримиримо враждебным ко всем гомеопатам. Последствия не заставили себя долго ждать. Меня вызвали к Кларусу, который осыпал меня многочисленными оскорблениями и пригрозил самыми суровыми наказаниями, если я вновь осмелюсь заниматься врачебной практикой прежде, чем надворный советник пригласит меня на коллоквиум. Признаюсь, положение моё было мучительным. Я охотно приступил бы к коллоквиуму уже на следующий день, поскольку продолжал усердно заниматься науками и был уверен в своей памяти. Однако теперь мне приходилось ожидать, пока упомянутый господин сам пожелает меня вызвать, а тем временем я был лишён возможности зарабатывать на жизнь. Моё положение вскоре прояснилось благодаря тогдашнему служителю факультета, с которым я состоял в дружеских отношениях. Он посоветовал мне вовсе не проходить коллоквиум в Лейпциге, поскольку, несмотря на все мои знания, я непременно провалюсь на экзамене и тем самым лишу себя также возможности пройти его впоследствии в Дрездене. Перспектива была малоутешительной. С одной стороны, юношеская самонадеянность побуждала меня бросить вызов опасности; с другой — холодный, расчётливый рассудок подсказывал, что одинокому человеку не совладать со злонамеренной властью, что я лишь напрасно истощу свои силы и навлеку на себя позор. При таких обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как на некоторое время эмигрировать. Прежде чем продолжить рассказ, я хочу дополнить его некоторыми событиями того года, показавшимися мне достойными упоминания. Как я уже говорил выше, группа лейпцигских врачей выступила против Ганемана, стремясь доказать ему и публике, не принадлежавшей к врачебному сословию, что распространённая в то время болезнь представляла собой не что иное, как скарлатину. Составленная ими статья распространялась в рукописи среди наиболее уважаемых врачей Лейпцига, которым предлагалось поставить под ней свои подписи. Она была направлена также нашему недавно скончавшемуся Мюллеру, который уже тогда начал знакомиться с гомеопатией и для этой цели попросил у меня на несколько дней “Органон” Ганемана. Прочитав его, Мюллер, несмотря на некоторые положения, которые счёл несостоятельными, нашёл основной принцип similia similibus, вытекающие из него следствия и предложения относительно его практического применения настолько заслуживающими внимания и экспериментальной проверки, что решительно не мог одобрить априорного отрицания нового метода лечения. Поэтому он приложил к упомянутой статье особое мнение, отказался подписывать её и даже предостерёг господ от её опубликования. Как свидетельствует история, его благонамеренного совета не послушались. Напротив, этим он приобрёл себе множество врагов. Однако, несмотря на это, Мюллер не побоялся обнародовать свои наблюдения относительно упомянутой болезни, что и сделал вскоре после появления той злополучной статьи под заглавием “Всё испытывайте, хорошего держитесь”. ...что он и сделал в "Лейпцигской ежедневной газете" того же года, с похвалой отозвавшись о рекомендованном Ганеманом против пурпурной сыпи Aconitum napellus, выразив благодарность его первооткрывателю и одновременно сообщив, каким образом и с какой пользой он применял это средство при тогдашней болезни. (См. № 15 тома XXVI настоящего журнала.) Между тем аптекари неустанно продолжали преследовать Ганемана из-за самостоятельного приготовления и отпуска лекарств, и кто знает, сколь долго всё это ещё продолжалось бы, если бы более благосклонная судьба не протянула Ганеману руку помощи и не избавила его от этих ненужных мучений, отравлявших ему пребывание в Лейпциге, который стал ему столь дорог и приятен благодаря его врачебной деятельности, осуществлявшейся до тех пор беспрепятственно и с замечательным успехом. И разве не должен был он чувствовать себя глубоко оскорблённым тем, что его простое учение, основанное, однако, на подлинных и добросовестных наблюдениях природы, которому он посвятил уже четверть столетия своей жизни и ради всё большего совершенствования которого отказался от всех жизненных удовольствий, встречало всё более враждебное отношение, а его развитию чинили препятствия? При таких обстоятельствах приглашение его светлости герцога Фердинанда Ангальт-Кётенского, призывавшего его в Кётен в качестве лейб-медика, могло быть для него только желанным. Там ему заранее предоставлялись все права и свободы, которые он считал необходимыми и неотделимыми от своего нового учения. Одним словом, Кётен предлагался ему и его методу лечения как свободное убежище, чего до сих пор не предлагал ему ни один государь. С радостью он принял предложение и в первой половине 1821 года покинул Лейпциг, чтобы уже никогда не возвращаться туда на постоянное жительство. Несколько его старших учеников сопровождали его на значительное расстояние от Лейпцига. Меня среди них не было, поскольку, как я уже упоминал выше, я вышел из их круга. Должен ещё добавить, что Ганеман взял с собой в Кётен двух своих учеников, с которыми, однако, я тогда ещё не был лично знаком (это произошло лишь позднее), — двух медиков, Гайнеля и Мосдорфа. Последний впоследствии стал его зятем, но затем брак был расторгнут по причинам, оставшимся мне совершенно неизвестными. Первый же, Гайнель, вёл настоящую кочевую жизнь: во время первого появления холеры находился в Берлине, позднее — в Мерзебурге, где с той же целью помогал доктору Руммелю и где я вновь его видел. В последний раз он навестил меня в начале тридцатых годов в Лейпциге, где запасся гомеопатическими лекарствами, будто бы для путешествия в Северную Америку. С тех пор я больше никогда ничего о нём не слышал.* Примечание редакции к последнему абзацу: * Он жил и, вероятно, до сих пор живёт в Нью-Йорке. — Р-ль. 1 января 1821 года я по вышеизложенным причинам покинул Лейпциг, чтобы пройти в Берлине установленный курс и получить право на врачебную практику в Пруссии. Я всё ещё полагал, что сохраняет силу закон 1817 и 1818 годов, согласно которому соискатели могли подавать свои прошения в министерство до конца апреля. Поэтому я не особенно торопился с подачей прошения, а усердно занимался, чтобы с отличием выдержать государственный экзамен. В первые дни января однажды утром меня совершенно неожиданно посетил единомышленник, доктор Штапф из Наумбурга. По поручению тогдашнего прусского военного министра он прибыл в Берлин, чтобы отправиться на Рейн, где среди прусских войск свирепствовало так называемое египетское воспаление глаз. Ему предстояло на месте наблюдать эту болезнь и выяснить, не имеют ли гомеопатические лекарства значения для её лечения. Он воспользовался случаем, чтобы навестить меня и предложить сопровождать его в поездке, на что я охотно согласился бы, тем более что все расходы предполагалось оплатить, если бы цель моего пребывания в Берлине не оказалась вследствие этого отодвинута на целый год. Поэтому, как ни тяжело мне было, я вынужден был совершенно отказаться от дружеского предложения. Штапфа это огорчило не меньше, поскольку рядом с ним находился лишь молодой русский, ещё мало сведущий в гомеопатии (кажется, его звали Петерсон). Это предложение всё же несколько вскружило мне голову. Я часто ходил, погружённый в мечты, и через несколько дней, после зрелого размышления и проверки обстоятельств, непременно решился бы принять его, тем более что тем временем узнал: прошения о допуске к государственному экзамену можно было подавать лишь до начала ноября каждого года. Но Штапф уже уехал, так что моё решение запоздало, а с другой стороны, и здесь я оказался в затруднительном положении. Тем не менее я не хотел оставлять ничего неиспытанным и в конце января всё-таки подал прошение, на которое лишь в конце февраля получил отказ в допуске на этот год. Тотчас по получении этого ответа я собрал вещи и вернулся к родителям в Делич, чтобы через шесть дней после возвращения похоронить отца, а шесть недель спустя — мать. Это событие во всех отношениях глубоко меня огорчило: я внезапно оказался совершенно одиноким в мире, а необходимость привести в порядок небольшое хозяйство, оставшееся после родителей, задержала моё продвижение на целых полгода. Тем не менее я должен был благодарить судьбу и рассматривать своё отрицательное решение относительно поездки со Штапфом как указание Провидения, которое таким образом дало мне возможность, единственному из трёх оставшихся в живых братьев, присутствовать при смерти дорогих родителей и закрыть им глаза. Нехорошо, когда в годы учёбы молодого человека на его пути возникает какое-либо препятствие: не служит ли помеха одного рода причиной ослабления духовных сил другого рода, так что человек слишком легко предаётся бездействию, которое столь же легко перерастает в лень? Признаться, и я не мог бы считать себя совершенно свободным от этой ошибки, если бы ясное предостережение: "Действуй, чтобы скорее обеспечить себе будущее!" — не побуждало меня к неустанной деятельности. У меня уже было несколько больных, и лечение их приносило мне, как отдельному человеку, вполне достаточный доход. Однако моё положение в Пруссии было слишком ненадёжным, поскольку я, собственно, ещё не имел права практиковать. Только благодаря снисходительности и терпимости тамошнего окружного врача мне удавалось избегать доносов. После того как были улажены самые необходимые дела, я отправился к Штапфу в Наумбург, чтобы посоветоваться с ним относительно своего дальнейшего положения. Были предложены и снова отвергнуты различные места, поскольку дальнейшему осуществлению наших намерений препятствовали разнообразные непреодолимые затруднения. После долгих бесплодных поисков Штапф нашёл небольшое местечко близ Нойштадта-на-Орле (название его я забыл), где он состоял в очень дружеских отношениях с местным судебным чиновником, которому настоятельно меня рекомендовал. От последнего я узнал, что медицинское экзаменационное ведомство этой маленькой страны отнюдь не благосклонно взирает на иностранца, желающего осчастливить её своими медицинскими познаниями, и что поэтому таким людям редко удаётся заслужить одобрение на экзамене. На этом моё дело вскоре и закончилось. Я решил без долгих раздумий отправиться обратно через Наумбург и сдать коллоквиум в Дрездене, после чего поселиться в саксонском городе Чопау, в Рудных горах, который мне описали как приятный городок, испытывающий недостаток во врачах. Из приготовлений, необходимых для коллоквиума, мне особенно памятен старый, почтенный и доброжелательный надворный советник доктор Леонарди. Когда я представил ему свои разработанные и чрезвычайно аккуратно написанные тезисы, он так обрадовался этому, что я совершенно очевидным образом приобрёл его расположение. Однако я легко мог бы вновь лишиться этой благосклонности, когда он с неожиданным обращением: "Вы гомеопат!" — поставил меня в немалое затруднение. Я, впрочем, тотчас же, хотя и не вслух, отрицал это. По странному совпадению одновременно со мной заявил о себе ещё один кандидат с такой же фамилией (?). Едва с моих губ слетело отрицание, он ответил: "Ну, значит, это второй, который подал заявление". Этот случай придал мне смелости попросить его ускорить необходимые приготовления. Я могу лишь с похвалой отозваться о готовности, проявленной им и покойным надворным советником доктором Крейссигом в этом отношении. Благодаря им я смог покинуть Дрезден ещё до окончания 1821 года и в середине следующего месяца поселиться в Чопау. Тем, что я получил докторскую степень за пределами Саксонии, я подверг себя множеству неприятностей, которые не оказались бы обременительными, если бы достигнутая таким образом цель — экономия денег — действительно была достигнута. Но этого не случилось. Напротив, я понёс ещё значительную потерю времени, а единственная выгода заключалась в том, что деньги мне пришлось платить не сразу, а по частям. Вот что бывает, когда рядом с молодым неопытным человеком нет опытного друга, способного дать совет! Недостаток, последствия которого простирались на всю мою дальнейшую жизнь и которых я при всём желании так и не смог возместить! Очень скоро в Чопау заметили, что мой способ лечения приносит больше пользы, чем прежний, и совершенно правильно заключили, что он напоминает тот, который несколькими годами ранее применял Ганеман-сын, практиковавший в Волькенштейне, в двух часах пути от Чопау. Поэтому в больных у меня никогда не было недостатка, но зато недоставало необходимых средств к существованию, поскольку господствовавшая здесь крайняя бедность не позволяла их получить. Почти пятилетнее пребывание в этом маленьком городе ничего не изменило в данном отношении, и потому ради улучшения своего положения я был вынужден в 1826 году снова покинуть Чопау и переселиться в Лейпциг. С Чопау у меня также связаны некоторые памятные события, о которых я не могу умолчать, поскольку они оказали определённое влияние на дальнейшее направление моих научных занятий. Прежде всего, я получил более подробные сведения о жизни и деятельности Фридриха Ганемана, сына Ганемана, который своими излечениями произвёл необычайный фурор в Волькенштейне и его окрестностях. Получив докторскую степень в Лейпциге, он приобрёл тамошнюю аптеку и благодаря этому мог беспрепятственно самостоятельно отпускать лекарства. Своему большому богатству умственных дарований, которое признавали за ним даже противники, он старался придать ещё больший ореол, предаваясь своеобразному шарлатанству, которое прикрывал плащом студенческого бахвальства и благодаря которому приобретал тем больше приверженцев. Всё это вместе взятое обеспечивало ему любовь и преданность публики, но отнюдь не могло вызвать столь же дружеских чувств у его близких и дальних коллег. Последние скорее с завистливыми взглядами наблюдали увеличение числа его пациентов, а с печальными лицами — всё более заметное оскудение собственных, значительно сократившихся доходов. Чопау и его окрестности также приносили ему немалую прибыль, и дома, в которых он обыкновенно устраивал свой врачебный кабинет, бывали осаждены больными, когда он несколько раз в неделю стремительно спускался с высокой горы в открытой карете, запряжённой четвёркой лошадей. Врачи, придерживавшиеся иных взглядов, не пожелали вечно ограничиваться одними завистливыми взглядами. Они объединились для общего нападения, в чём им охотно оказала содействие высокая Королевская саксонская медицинская коллегия, принявшая жалобу, на которую, собственно, нечего было бы и отвечать, поскольку Ганеман-младший получил докторскую степень в Саксонии и являлся владельцем аптеки, а следовательно, против него нельзя было на законном основании выдвинуть обвинение в самостоятельном отпуске лекарств. Однако верх одержало право сильного. Ему предложили представить объяснения в свою защиту, чего он по вышеизложенным причинам не пожелал делать. Поэтому он предпочёл разом избавиться от всех непристойных и противозаконных притеснений, покинув жену, детей и отечество и переселившись в другую часть света, где уже много лет о нём ничего не известно. Сообщения о нём, которые мы читали в газете Бухнера и Нуссера, неверны, поскольку уже задолго до того никаких известий о нём не поступало. Поступки и образ действий Фридриха Ганемана послужили мне отрицательным примером того, какого пути я должен придерживаться как врач в этом горном городке, чтобы поступать справедливо по отношению к обеим сторонам — как к врачам, так и к непрофессионалам. Если бы уже в первые недели не возникло предположения о применявшемся мною способе лечения и если бы вскоре его не распознали совершенно правильно как ганемановский, мне не пришлось бы скрывать его или прибегать к различным уловкам, чтобы хотя бы в первое время меня не признали гомеопатом, что доставило бы мне множество неприятностей. Мои замечательные излечения вскоре принесли мне большую известность, но в этом бедном фабричном крае — весьма незначительную денежную выгоду. Впоследствии я уже не делал тайны из своего метода лечения и до самого отъезда из Чопау оставался свободным от нападок. Уже в первый год моего пребывания там Штапф, Гросс и Мюллер основали "Архив", выпуски которого сразу после появления попадали и в мои руки. Его направление живо заинтересовало меня и пробудило желание принять деятельное участие в этом предприятии. Оно сильно побуждало меня не ограничиваться практической деятельностью, но посвятить свои силы также литературной работе. Однако всё оставалось лишь благим намерением, поскольку мне недоставало мужества, а тяжёлые практические обязанности настолько поглощали моё время, что по вечерам я, смертельно уставший, не чувствовал себя способным к какой-либо работе. Поэтому моё прежнее желание, несомненно, ещё долго оставалось бы одним только благим пожеланием, а быть может, вообще никогда не осуществилось бы, если бы вскоре я не получил дружеского письменного приглашения от Штапфа присоединиться к этому объединению и выступить в качестве деятельного сотрудника. Я сделал это, сообщив о нескольких удачных излечениях болезней, которые, однако, не особенно меня удовлетворяли, поскольку при тогдашнем состоянии гомеопатии мне казалось, что другие едва ли смогут извлечь из них существенную пользу. Я живо чувствовал, что должен существовать иной, лучший путь, позволяющий начинающим легче освоить гомеопатический метод лечения. Но столь же ясно я сознавал, что при тогдашнем небольшом числе столь разрозненных наблюдений это будет чрезвычайно трудным предприятием. Однако всякое начало трудно, и необходимо было по крайней мере положить начало делу, пусть даже первые его зачатки выглядели бы весьма несовершенными. Эта мысль занимала меня днём и ночью, и всё же я никак не мог прийти к определённому решению, пока счастливый случай не положил конец моей нерешительности. Уже несколько раз один из членов медицинской коллегии в Дрездене письменно советовался со мной по поводу одного заболевания, причём гомеопатическое лечение не осталось без благоприятных последствий. Успешный результат ободрил одного молодого врача в Дрездене и побудил его к гомеопатическим опытам. Одновременно этот врач познакомился с доктором Тринксом, уже тогда в некоторой степени знакомым с гомеопатией. Оба пожелали однажды лично побеседовать со мной о гомеопатии, поскольку письменные сообщения, которыми мы уже неоднократно обменивались, были слишком несовершенны и отнимали слишком много времени. Наша переписка большей частью велась через первого посредника, и через него же мы условились о встрече во Фрейберге. Я охотно согласился на неё, поскольку мог одновременно совершить давно уже не подлежавшее дальнейшей отсрочке посещение одной высокопоставленной больной дамы во Фрейберге. Именно там в 1824 году мы — Тринкс, Вольф и я — собрались вместе и за дружеским ужином настолько углубились в обсуждение гомеопатии, особенно её учения о лекарствах, что наступившее утро застало нас ещё за разговором и природе пришлось считать, что этой ночью мы уже поспали. Это был тот счастливый случай, благодаря которому созрела моя идея, с тех пор непрерывно воодушевлявшая меня. Однако вследствие недостатка многочисленных наблюдений, а также некоторых крайне необходимых и тщательно обдуманных исследований она лишь спустя годы смогла воплотиться в действительность и быть осуществлена мною. В особенности Вольф, имевший при себе четыре тома ганемановской "Материи медики", так настойчиво расспрашивал меня о действии существовавших лекарств при различных болезнях, обозначаемых собирательными названиями, что лишь тогда их действие предстало передо мной с настоящей ясностью. С этого времени я научился правильнее оценивать отдельные симптомы, поскольку стал яснее представлять себе взаимосвязь симптомов при каждой отдельной болезни, обозначаемой общим названием, и благодаря этому быстрее и увереннее постигать общий характер каждого отдельного лекарства. Поэтому я и сегодня остаюсь искренне признателен обоим этим людям, Вольфу и Тринксу, поскольку им обязан первым указанием на возможность создания будущей гомеопатической терапии, которой с тех пор на протяжении многих лет посвящал часы своего досуга. Некоторое время спустя после этой встречи, в летние месяцы, меня посетил по дороге на курорт доктор Мориц Мюллер из Лейпцига, с которым тогда я впервые познакомился лично. Он сообщил мне в самой сжатой форме всё, что имело отношение к гомеопатии, поскольку его пребывание в Чопау было весьма непродолжительным. Он рассказал также, что несколько гомеопатов обсуждали новый проект, первую мысль о котором высказал Гартлауб-старший и относительно которого Вольф и Тринкс в Дрездене уже выразили благоприятное мнение. Речь шла об образовании общества врачей-корреспондентов, которые время от времени должны были направлять секретарю общества (доктору Гартлаубу-старшему) свои практические наблюдения, а также всё прочее, относящееся к гомеопатии. Затем эти материалы предполагалось печатать отдельными листами за счёт участников и рассылать каждому члену общества. Из всего сказанного до сих пор ясно следовало, что гомеопатия вступила в первую новую переходную фазу, в которую она, выйдя из детского возраста, непременно должна была войти, если в ней предстояло пробудиться более деятельной жизни, дающей основание ожидать быстрейшего прогресса и многосторонних исследований. Сюда относилось, в частности, развитие отдельных отраслей гомеопатии. Время доказало правильность этого взгляда, поскольку с тех пор гомеопатия гигантскими шагами продвигалась вперёд как в своём внутреннем развитии, так и во внешнем распространении. Общество врачей-корреспондентов просуществовало всего три года, чего едва ли можно было ожидать иначе: способные люди отдавали свои наблюдения на общее благо, а поверхностные молчали. И те и другие оплачивали столь скудную пользу собственными деньгами, причём последние всё же оставались в выигрыше. Ещё во время моего пребывания в Чопау в Лейпциге появилась небольшая клеветническая брошюра под названием "Дела тьмы". За много недель до выхода в свет она в рукописи лежала в лейпцигских аптеках и вызывала смех у врачей-аллопатов, которые, разумеется, советовали поскорее её напечатать. Главной целью сочинения было выставить приверженцев Ганемана в смешном виде. Автор не поскупился также на ложь и оскорбления, так что лица, подвергшиеся нападкам, были вынуждены прибегнуть к судебному иску об оскорблении, чтобы выяснить настоящее имя анонимного автора и заставить его принести извинения и восстановить их доброе имя, чего им вполне удалось добиться. Автором оказался ныне ещё здравствующий доктор медицины Мейснер, который с тех пор стал гораздо терпимее относиться к гомеопатии и её представителям. Да и вообще с тех пор, особенно в настоящее время, отношения между обеими врачебными партиями здесь, в Лейпциге, совершенно изменились. В ноябре 1826 года я покинул Чопау и переселился в Лейпциг, где вновь начал новое поприще и в первые годы вынужден был бороться со множеством забот. Наплыв больных в Лейпциге, и без того уже обильно обеспеченном врачами, был далеко не велик. Поэтому у меня оставалось достаточно свободного времени, чтобы, помимо статей, которые я предоставлял "Архиву", написать и издать свою первую самостоятельную небольшую работу "Об употреблении Nux vomica при болезнях согласно гомеопатическим принципам". Критика в те времена была мягкой и снисходительной к подобным небольшим сочинениям, поскольку они появлялись не слишком часто. Поэтому их дружелюбно приветствовали в области гомеопатии, чтобы побудить и ободрить другие, более способные умы публично расправить крылья своего духа. Многое, пожалуй, даже очень многое теперь едва ли заслуживало бы печати, но тогда мы учились на всём, поскольку для нас всё было новым, что ныне относится к общеизвестному. По этой причине мы должны быть лишь благодарны критике за то, что она осуществлялась с необходимой гуманностью, никогда не оскорбляла, но всегда давала новые побуждения к труду и тем самым приносила гомеопатии богатую пользу, которой мы, несомненно, не могли бы ожидать от нынешней беспощадной критики, стремящейся совершенно уничтожить всё прежнее. По этим причинам я не решаюсь утверждать, что моя первая небольшая работа представляла какую-либо ценность. Знаю лишь, что радость от полученной похвалы побудила меня к новой деятельности, которая и при постоянно расширявшейся врачебной практике не позволяла мне прекращать литературные занятия. Первые два года не принесли гомеопатии ничего особенно примечательного, хотя для меня они стали интересны тем, что я лично познакомился с несколькими врачами старшего поколения, перешедшими к гомеопатии. Среди них назову прежде всего Руммеля и Швейкерта. Первый совершенно расположил меня к себе своей работой "Светлые и теневые стороны гомеопатии", и все мои стремления были направлены на то, чтобы познакомиться с ним лично. Это знакомство связало нас дружбой навсегда, поскольку его весёлый юмор вполне соответствовал моему собственному складу характера. Со вторым я познакомился во время врачебной консультации и научился уважать его как учёного, однако особенной душевной близости к нему не почувствовал. Впоследствии я получил ясные доказательства того, что он нередко вмешивался в мою жизнь как враждебное начало. Одним словом, мы словно не представляли собой двух дружественных полюсов. Впрочем, виноват в этом мог быть не только он, но и я сам, чему, несомненно, способствовала моя робкая склонность замыкаться в себе перед человеком с решительной, твёрдой и внушительной манерой держаться. Однако характер его был иным: он не всегда снисходительно относился к слабостям других, нередко становился властным, деспотичным и даже склонным к интригам, что ещё более наглядно обнаружится впоследствии в ходе этого исторического повествования. В это время жили также два человека, преждевременная смерть которых нанесла существенный ущерб гомеопатическому учению, поскольку оба обладали выдающимися умственными способностями, а их тогдашние труды свидетельствовали о такой творческой силе, какой Творец наделяет лишь немногих. Этими двумя людьми были доктор Каспари и доктор Гартлауб-старший. Об обоих я могу сообщить лишь сведения, относящиеся к их научной деятельности; об их жизни мне известно немного. Доктор Каспари был сыном весьма почтенного сельского священника из Цшортауа, близ Делича, чей строго религиозный образ мыслей, по-видимому, передался и сыну и, возможно (хотя я могу ошибаться), породил в нём некоторую чрезмерность, делавшую его человеком, с которым не каждому было легко ладить. По крайней мере, из всего его поведения я заключал, что ему присуща невыносимая гордость, основанная, казалось, на убеждении в собственном превосходстве над всеми остальными. Впрочем, я охотно допускаю, что увидел здесь больше, чем существовало в действительности, и, быть может, причиной моего ошибочного наблюдения был тогдашний мой замкнутый характер, обусловленный стеснённым материальным положением. Однако несомненно, что упомянутый Каспари страдал умственной экзальтацией, которая в последней его болезни проявилась также в виде эксцентричности и привела к преждевременной смерти. В то время, когда гомеопатия ещё со всех сторон нуждалась в дальнейшем развитии, Каспари сделал очень многое. Неважно, побуждали ли его другие или он по собственной инициативе принимался за различные предприятия: достаточно того, что он всегда умел подойти к делу с правильной стороны и обработать его с пользой для науки. Подобно всем жившим тогда гомеопатам, он весьма живо чувствовал, что более быстрое внешнее распространение нашего нового учения зависит исключительно от большей или меньшей заинтересованности публики. Именно эта мысль легла в основу его работы над "Домашним и дорожным врачом по гомеопатическим принципам", благодаря которой он достиг своей цели настолько успешно, что лучшего нельзя было и желать. С тех пор молодые гомеопаты много и горячо выступали против бесполезности подобных популярных сочинений, хотя большинство этих ревнителей сами должны были признать, что своим переходом к гомеопатии обязаны настойчивым убеждениям людей, не принадлежавших к врачебному сословию, но твёрдо уверовавших в её истинность. Ведь даже Грисселих не оставил без внимания настойчивые слова хорошо осведомлённого барона фон Лоцбека в Ларе. Неужели теперь всё то, что тогда оказалось столь полезным, вдруг стало заслуживать безусловного осуждения? Плохо приходится всякой науке, непрерывно движущейся вперёд, когда её поборники оказываются ограниченными эгоистами, принимающими во внимание лишь самих себя и своё время, считающими недостойными обсуждения историю становления науки, необходимые этапы её развития и тому подобное, думающими только о потребностях настоящего и забывающими, что именно нынешние достижения в прежнее время, без всего уже совершённого, были бы совершенно бесполезны, поскольку тогда они остались бы непонятными! Известная осмотрительность всегда полезна в науке, и человек проявляет скромность, когда время от времени вспоминает, что стоит на плечах своих предшественников! Составлением своего "Диспенсатория" Каспари также положил начало появлению нынешних гомеопатических фармакопей. И кто знает, не побудило ли его испытание древесного угля Ганемана к испытанию обоих видов угля? Последнее обстоятельство мне уже не вполне ясно, хотя я ещё помню, что Ганеман тогда был недоволен Каспари; но не могу с уверенностью сказать, именно ли по этой причине. Ганеман не любил, когда кто-нибудь опережал его в каком-либо деле. Из всего сказанного достаточно ясно, что Каспари был талантливым, одарённым человеком, который мог бы ещё принести гомеопатии немалую пользу. О жизни Гартлауба-старшего, хотя я был с ним связан более близкой дружбой, мне известно ещё меньше. Впрочем, у него остался брат, верный друг и приверженец гомеопатии, который легко мог бы восполнить этот пробел. Гартлауб был самым близким другом Каспари, и из его собственных уст я знаю, что их беседы большей частью вращались вокруг гомеопатии и средств содействия её развитию. Моё суждение здесь не может считаться окончательным, поскольку я слишком мало знал Каспари; однако мне казалось, что Гартлауб был ещё более способным человеком, нежели первый. По крайней мере, его труды носили гораздо более выраженную печать самостоятельности и в большей степени обнаруживали собственную творческую силу, что в отношении работ Каспари скорее можно было поставить под сомнение. Тем не менее оба заслуживали самого высокого уважения, поскольку оба глубоко чувствовали, что им надлежит совершить благодаря дарованным им умственным способностям. В 1829 году Гартлауб покинул Лейпциг и по приглашению надворного советника Мюленбейна переселился в Брауншвейг, чтобы помогать Лестеру в его обширной практике, с которой тот вследствие преклонного возраста уже не вполне мог справляться. Не стану утверждать, что Гартлауб чувствовал себя хорошо в своём новом положении; по крайней мере, несколько раз до меня доходили сведения об обратном, что нетрудно было понять, принимая во внимание властный характер Мюленбейна, соединённый с изрядной долей грубости. Если не ошибаюсь, Гартлауб умер от нервной горячки, на несколько лет раньше Мюленбейна, — слишком рано для науки, которой оставалось лишь оплакивать его утрату. После смерти этих двух людей в развитии гомеопатии наступил заметный застой, и оживление деятельности стало в высшей степени желательным, если только затормозившееся движение вперёд не должно было окончательно смениться движением назад. Между тем даже в начале 1828 года ещё нельзя было предвидеть, откуда придёт побуждение, способное хоть сколько-нибудь привести в движение несколько флегматичную массу, если бы с той стороны, откуда этого меньше всего ожидали, не произошло нечто, последствия чего оказались столь благотворными, что их польза и теперь, хотя некоторые признают её несколько прохладно, многими другими оценивается с величайшей благодарностью. Всё зависит лишь от правильного понимания положения дел, которое складывается у каждого и влечёт за собой верную оценку происходящего. Вторую половину 1828 года я называю подготовительным периодом, и, полагаю, совершенно справедливо: он обнаружил себя как таковой совершенно непреднамеренно, без всякого предварительного замысла, и привёл к важным результатам. Дело в том, что доктор Гаубольд, незадолго до того также сблизившийся с гомеопатией и вынужденный, вопреки уверениям многих коллег-аллопатов, будто этому способу лечения чрезвычайно легко научиться, на собственном опыте убедиться в противоположном, хотя уже давно был убеждён в истинности его основного принципа, пришёл к мысли: не было бы полезно, если бы люди, приверженные гомеопатии, время от времени собирались вместе, чтобы советоваться относительно нового учения и предоставлять суждению остальных более важные вопросы, касающиеся его, трудные формы болезней и тому подобное? Это предложение показалось мне весьма целесообразным, хотя сам Гаубольд, несомненно, не станет отрицать, что к такой мысли его побудила собственная заинтересованность, поскольку Горнбург и Франц, которых он, помимо меня, желал привлечь к этим встречам, уже приобрели немалую опытность в практическом применении гомеопатии. Впрочем, оставим это в стороне: цель была хороша, и даже если первоначально речь шла лишь о частном интересе, постепенно все мы почувствовали, что польза от подобных встреч была немалой и для нас, более старых гомеопатов. Но, как обыкновенно бывает во всех подобных делах, добрая воля налицо, а собрать всех вместе оказывается гораздо труднее. Так случилось и здесь: первая встреча названных четырёх участников состоялась лишь в начале 1829 года, да и то только после официального приглашения со стороны Гаубольда. Однако уже тогда мы убедились во взаимной пользе таких встреч, и с этого времени дальнейшие официальные приглашения стали излишними. Мы собирались, кажется, каждые четырнадцать дней, в установленный день и час, то у одного, то у другого из нас, чтобы посвятить несколько часов исключительно науке. Так всё спокойно продолжалось до начала июля, когда ныне покойный доктор Мюллер узнал о наших встречах и также пожелал принять в них участие. Это доставило всем нам большую радость, и мы единодушно, с удовольствием дали своё согласие. Поскольку к тому времени собрания общества происходили лишь раз в четыре недели, а докторский юбилей Ганемана предстояло праздновать 10-го числа следующего месяца, за несколько дней до этого была устроена ещё одна, чрезвычайная встреча, на которой предложили и окончательно определили многое из того, что следовало обсудить в связи с этим выдающимся праздничным днём. Празднование юбилея Ганемана достаточно хорошо известно по "Архиву" Штапфа, чтобы мне понадобилось ещё раз подробно его описывать; поэтому я обойду его молчанием. Однако воспоминание об этом событии, полагаю, подтверждает высказанное мною ранее мнение, что предшествовавший год был подготовительным периодом для более важных начинаний в гомеопатии. Именно в этот день мысль, высказанная нашим ныне покойным доктором Францем, была с радостью принята и созрела до решения основать большое всеобщее общество, которое ежегодно 10 августа собиралось бы в месте, определяемом самим обществом, для обсуждения вопросов, относящихся к гомеопатии, а также средств содействия её внутреннему и внешнему развитию. Эта мысль, несомненно, не встретила бы столь оживлённого обсуждения, если бы мы, лейпцигские гомеопаты, в своём небольшом кругу уже не убедились в её чрезвычайной полезности. Общество существует и поныне под названием "Центральное общество" и, несомненно, собирало бы больше участников, чем в последние годы, если бы с разных сторон не высказывались сомнения в его пользе. Я вполне допускаю, что письменные доклады, читаемые на таких собраниях, не всегда столь полезны, как полагают сами их авторы. Верно также, что вскоре после собраний мы находим эти доклады напечатанными в одном из гомеопатических журналов, вследствие чего многие, вероятно, предпочитают избежать расходов на далёкую поездку к месту встречи. Однако выдвигаемое взамен предложение проводить устные обсуждения ещё не вполне выясненных вопросов гомеопатии, которые будто бы принесли бы гораздо больше пользы, также нельзя признать безусловно правильным. Ведь в них участвовали бы преимущественно люди, обладающие даром свободной, непринуждённой речи, тогда как другие, быть может, ничуть не менее учёные мужи, способные многое сообщить письменно, но совершенно лишённые этого прекрасного дара, который, вероятно, является и природной способностью, вовсе отказались бы от изложения своих мнений и взглядов. Кроме того, и при таком устройстве собраний нельзя было бы обойтись без одного или нескольких секретарей, которые внимательно следили бы за обсуждениями и быстро записывали их содержание; следовательно, и в этом случае печатное воспроизведение не было бы оставлено без внимания. Я полагаю, однако, что существует и нечто иное, делающее эти собрания желательными и чрезвычайно приятными: это личное знакомство с единомышленниками. Оно всегда имело для меня большую ценность и делало людей, которых я уже знал по их литературным трудам, либо вдвойне приятными для меня, либо, напротив, отдаляло меня от них. Ведь личность слишком часто носит на себе печать правдивости или неправдивости, и нередко именно на основании личного знакомства я составлял суждение о достоверности или недостоверности, заблуждениях, хвастовстве, эксцентрическом направлении и тому подобных особенностях напечатанных статей; при более зрелом рассмотрении я затем редко обнаруживал, что ошибся. Выгода от этого немалая, и многим людям, чьи статьи внушали мне недоверие, я мысленно приносил извинения и восстанавливал их доброе имя, поскольку их личность, более близкое знакомство с ними, их свободный, открытый, прямой и честный образ мыслей давали мне твёрдую уверенность в их добросовестности, которой я никогда не достиг бы, не познакомившись с ними ближе. Не знаю, все ли после этого объяснения разделят моё мнение по данному вопросу, однако он показался мне настолько заслуживающим внимания и более зрелого размышления, что я не мог удержаться от его обнародования. Если моё личное мнение привело меня к ошибочному заключению, благосклонный читатель может просто пройти мимо этого замечания, оставить его без внимания и оказать мне своё любезное снисхождение. Помимо основания этого общества, обсуждался ещё один важный вопрос, впоследствии повлёкший за собой немало неприятностей. Речь шла о наиболее целесообразном употреблении оставшейся довольно значительной денежной суммы, которая даже в последние дни перед празднованием благодаря совершенно неожиданно поступившим взносам возросла до 1200 талеров. Было решено отдать наличный капитал под проценты и увеличивать его дальнейшими сборами, чтобы, когда он составит значительный фонд, можно было осуществить какое-нибудь полезное предприятие, по возможности основать гомеопатическое лечебное учреждение. Я обойду молчанием борьбу, поношения, споры и преследования, которым молодое учение и его приверженцы подвергались в начале тридцатых годов. Они слишком хорошо известны, и желающий может найти сведения о них отчасти в журналах, отчасти в отдельных брошюрах. Но необходимо вспомнить о первом собрании общества в 1830 году, местом проведения которого был Лейпциг. Едва ли какое-либо из последующих собраний было столь многочисленным, как состоявшееся в этом году, поскольку все участники с величайшим напряжением ожидали разрешения трудного вопроса о том, как следует руководить подобным обществом. Едва ли можно было поручить руководство им более достойным рукам, чем руки доктора М. Мюллера, к сожалению, слишком рано скончавшегося для науки и врачебного искусства. Он превосходно умел во всех отношениях объединять участников собрания в гармоническое целое и пробуждать живейшую заинтересованность в дальнейшем существовании общества. Присутствующих охватили необычайное оживление, воодушевление и уверенность в том, что положение гомеопатии в различных странах улучшится. Четырёх часов оказалось недостаточно для обсуждения всего заслуживавшего внимания, и многое пришлось отложить до окончания застолья или до следующего утра, когда немало господ ещё оставалось в Лейпциге. Несомненно, наряду с собранием предыдущего года это было единственное собрание, доставившее радость всем присутствовавшим, которые разъехались по домам с чувством полного удовлетворения. Нам, лейпцигским врачам, оно ещё долго давало обильную пищу для бесед на заседаниях нашего общества, к которому с тех пор присоединились все лейпцигские гомеопаты. Помимо нас, в наше местное лейпцигское общество пожелали вступить ещё несколько иногородних врачей, и тогда все мы рассматривали это как весьма счастливое событие, поскольку видели в нём лишь возможность более значительного и быстрого развития и распространения нового учения о лечении как в его внутреннем содержании, так и вовне, что действительно впоследствии и произошло. Для общества был составлен устав, строгое соблюдение которого считалось непременным законом для каждого отдельного члена. Врачи, жившие в более отдалённых местах, также усматривали в образовании подобного общества необходимое средство сближения гомеопатических врачей, рассеянных по различным местностям, и возможность целесообразного обмена мыслями, которые иначе, быть может, ещё долго оставались бы дремлющими в отдельных людях. Поэтому и единомышленники, проживавшие вдали от нас, решили создать подобные объединения. Они обратились к нам, лейпцигским врачам, с просьбой сообщить им наш устав. Первыми были врачи Лужицы, пожелавшие того же самого и основавшие существующее доныне Лужицко-Силезское общество. С того времени таких обществ возникало всё больше, и благодаря этому гомеопатия должна была приобретать всё больше приверженцев и всё большее признание, а её благотворное действие вскоре стало проявляться в обширных кругах. Однако наряду со всем этим хорошим обнаружились и неизбежные недостатки, причинившие немало вреда и большей частью обусловленные несходством характеров отдельных членов общества. К счастью, они преимущественно касались лишь внешней стороны деятельности и редко затрагивали ближайшие интересы гомеопатии. Прежняя строгая приверженность принципу Concordia res parvae crescunt — "Согласием малое возрастает" — уже не проявлялась столь отчётливо, как прежде, когда все, не преследуя никаких особых интересов, имели перед глазами одну-единственную цель: содействовать развитию гомеопатического учения о лечении. Теперь эгоизм отдельных людей, считавших себя более умными, стремление блистать перед другими сделались побудительными причинами, нарушавшими столь благоприятные перспективы и вызывавшими расколы, последствия которых не всегда оказывались полезными для общего дела. Напомню здесь лишь об отделении некоторых местных обществ от общего Центрального общества, сохраняющемся и поныне. Правда, в настоящее время благодаря громадному увеличению числа врачей-гомеопатов оно уже не оказывает того вредного влияния, какое имело тогда, когда обнаружился раскол, грозивший привести к гибели простого нового учения о лечении. Несомненно, раздоры того времени следует приписывать не столько врачам, враждебно относившимся к гомеопатии, сколько её собственным единомышленникам. Однако необходимо одновременно добавить, что, несмотря на все эти происки, выходки, интриги и тому подобное, гомеопатия не подверглась опасности. Напротив, в неё была внесена такая жизнь, которая, если её не станут насильственно направлять слишком поспешно, как это, к сожалению, уже неоднократно, по-видимому, происходило, в будущем приведёт ещё к весьма отрадным результатам. Гомеопатия выйдет из этих столкновений более очищенной, и иначе быть не может, хотя ожидать подобного результата на протяжении жизни одного поколения людей было бы невозможно. Так мы вступили в 1831 год, воодушевлённые и радостно надеявшиеся, что, несмотря на всё сказанное, стремления всех будут направлены к одной-единственной цели — совершенствованию гомеопатии, хотя у некоторых слишком явно обнаруживались мелочные побочные намерения. Местом общего собрания на 10 августа был назначен Наумбург, а председателем общества — проживавший там медицинский советник Штапф. Уже накануне вечером у него собралась значительная часть иногородних членов, и состоялось немало новых знакомств, на всю жизнь соединивших родственные души. Благодаря их совместным усилиям удалось осуществить многое, что иначе ещё не скоро было бы достигнуто. Само собрание было весьма многочисленным, однако всё же уступало прошлогоднему. Вероятно, причину следовало искать в том, что тогда ещё не существовало железных дорог, а почтовое сообщение с небольшими городами не всегда позволяло путешественникам прибывать без задержек. В противном случае можно было бы с уверенностью предсказать ещё более многочисленное участие, поскольку очень многим из нас хотелось узнать нечто более определённое, нежели то, что уже сообщил Ганеман, о способе лечения столь страшной холеры, которая тогда с новой силой подняла голову и гигантскими шагами приближалась к границам Германии. Как я слышал из собственных уст многих участников, их ожидания в этом отношении, по-видимому, оказались обманутыми. Из Львова поступила лишь небольшая, не особенно удовлетворительная работа доктора Шрётера об этой болезни, не дававшая надёжных опорных пунктов для аналогичных случаев. Поэтому предписание Ганемана пока оставалось наилучшим, хотя и было дано лишь на основании сообщённых ему симптомов, а не собственного наблюдения больных. Последующие годы научили всех нас, насколько трудно установить совершенно надёжный гомеопатический способ лечения этой болезни и насколько труднее это, несомненно, было в 1831 году, когда гомеопатии ещё в огромной степени недоставало твёрдо установленных терапевтических правил. Если бы требования относительно этой болезни не были столь высокими, то, я убеждён, Наумбургское собрание принадлежало бы к числу самых плодотворных для гомеопатии из всех когда-либо состоявшихся. По крайней мере, мне оно представилось именно таким, поскольку в силу возложенной на меня, волей-неволей, обязанности секретаря я был вынужден внимательно следить за ходом обсуждений. После окончания обсуждений я почувствовал себя совершенно изнурённым и потому не задержался ни на секунду, а отправился к себе на квартиру, чтобы отдохнуть с полчаса, после чего направился к общему столу. Там я услышал от нескольких человек рассказ о не слишком благородном поступке одного из членов общества, которому именно ввиду его необычайности не поверил. Между тем слух дошёл до того самого человека, к которому относился, и, что довольно удивительно, распространителем ложного слуха объявили меня. На следующем заседании Лейпцигского местного общества один из членов почти прямо назвал меня по имени и, не произведя никакого расследования, потребовал, чтобы я принёс извинения и восстановил доброе имя оскорблённого. Сознавая свою полную невиновность, я, разумеется, этого не сделал, но вследствие этого до настоящего времени непрерывно подвергаюсь злобным инсинуациям со стороны оскорблённого. Хотя подобное поведение, когда все смотрели на меня с подозрением, даже не поговорив со мной об этом деле, вообще причиняло мне огорчение, в целом оно затронуло меня гораздо меньше, чем другая неприятность, также постигшая меня в том же году. Разгадку последней лишь несколько лет спустя сообщил мне мой покойный друг Гросс. В этом году вышел первый том моей "Терапии", и я не замедлил послать экземпляр Ганеману, за что в октябре 1831 года получил от него благодарственное и дружеское письмо, хотя и без похвалы, поскольку я попытался, вопреки его взглядам, положить собирательные названия болезней в основу терапевтического метода. К этому прибавилась моя статья о Belladonna в "Архиве", во второй части которой я изложил своё мнение о возникновении хронических болезней без участия скрытой псоры. Именно последнее, по-видимому, в особенности возбудило гнев старого господина, хотя, как каждый может сам убедиться, я высказался весьма скромно. Однако обо всём этом я ничего не знал до апреля 1832 года, когда день рождения Руммеля собрал нескольких единомышленников в Мерзебурге и мы беседовали отдельными группами в нескольких комнатах. Меня неоднократно удивляло, что, стоило мне войти в другую комнату, разговор немедленно обрывался, а господа оказывались в некотором замешательстве, не зная, как им следует держаться со мной. Я никак не мог понять, что затевалось против меня, и моё дурное настроение усиливалось тем больше, что я представлял себе этот день как особенно приятный, а таких дней в то время выпадало мне немного. Ещё сильнее его испортили завистливые, даже враждебные замечания доктора Франца по поводу основания "Всеобщей гомеопатической газеты". Руммель сообщил ему об этом предприятии и о том, что в ближайшие дни должен появиться первый пробный номер, поскольку соглашение с издателем, господином Баумгертнером, уже было заключено. Словом, я ожидал дня покоя и отдыха, а испытал одно из глубочайших огорчений. Ведь мне вновь, как уже случалось не раз, казалось, что меня неправильно поняли, причём никто не счёл нужным объяснить мне причину; кроме того, у некоторых обнаружились зависть и недоброжелательство по отношению к удавшемуся предприятию, за которое я взялся лишь по предложению господина Баумгертнера и ради пользы гомеопатии. Как уже упоминалось, спустя несколько лет друг Гросс объяснил мне связь этих событий, и признаюсь, что тогда отчуждение, которому я подвергся, вызвало у меня искренний смех. Я понял, в каком затруднительном положении оказались причастные к этому делу Штапф и Гросс, вынужденные искать способ ловко выйти из неприятного положения, не оскорбив учителя и не причинив боли мне. Дело в том, что Ганеман прислал в "Архив" для напечатания нечто вроде критической статьи о моей работе, посвящённой Belladonna, и о моей "Терапии". Однако она была написана без основательных доводов, зато с грубыми выражениями, что побудило Штапфа под различными предлогами возвратить её автору ненапечатанной. Почти безумным требованием следовало назвать то, что Ганеман после этого потребовал от Гросса, соредактора "Всеобщей гомеопатической газеты", напечатать эту так называемую критику на страницах его газеты. Разумеется, этого тем более не произошло, поскольку Гросс — и, несомненно, с полным основанием — опасался, что я снабжу её своими замечаниями на полях. Так бы я непременно и поступил, поскольку откровенно признаюсь: при всём моём почтении к Эскулапу своего времени я всё же не обладаю столь овечьим нравом, чтобы за личные оскорбления и поношение моей чести ещё и... …верно следовали его принципам (хотя он и хотел убедить себя в противоположном), чтобы затем возложить на них ответственность за неудачу? Однако я оставлю здесь дальнейшие рассуждения и замечу лишь, что своим злополучным памфлетом Ганеман сам заранее обрёк ещё не открытое лечебное учреждение на гибель. В самом деле, кто после столь позорящего подозрения, высказанного самим учителем, мог ещё доверять людям, которым предстояло руководить учреждением? Тем не менее доверие публики к этому небольшому заведению было несомненным. И сколько бы наблюдателей ни направляли туда с поручением сообщать сведения о самом учреждении и работавших в нём врачах, ни один из них, если он пожелает отдать должное истине, не сможет сказать ничего предосудительного об этих врачах и применявшемся ими у постели больного гомеопатическом методе лечения, хотя Аттомир и попытался сделать это в своих письмах о гомеопатии, к которым я ещё вернусь впоследствии. |