Д-р Франц Гартман (Германия) |
![]() |
Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. |
|
Перевод под ред. автора сайта |
Но всё сказанное, конечно, ещё не убедит читателей в том, что обвинения Ганемана против лейпцигских гомеопатов были совершенно лишены оснований. Однако почему же Ганеман непременно должен быть прав? Человеку свойственно ошибаться. Подобные слабости случались и с ним, о чём достаточно ясно и неоднократно свидетельствует история гомеопатии, от которой имя Ганемана неотделимо. Почему же он не мог однажды ошибиться и в своём суждении о людях, внутреннюю индивидуальность которых знал лишь поверхностно и понаслышке? И он действительно ошибся. Поэтому было нехорошо давать полную волю своей горячности при первом её порыве, как он поступил. В результате по крайней мере некоторые крикуны присвоили себе право также осыпать бранью и позором людей, уже оскорблённых Ганеманом, чтобы тем самым публично продемонстрировать своё угодничество. Но какие основания вообще мог иметь Ганеман, чтобы незаслуженно оскорблять людей с незапятнанной репутацией, награждая их такими бранными названиями, как "помеси", "полугомеопаты" и тому подобными? Дело объясняется очень просто. Несколько лейпцигских врачей-гомеопатов (к числу которых причисляли и меня, поскольку я из отвращения ко всякому деспотизму в науке всегда выступал защитником этих людей; сам я никогда не был аллопатом и лишь изредка прибегал к аллопатическому лечению, когда требовалось предотвратить вред для гомеопатии) прежде были уважаемыми аллопатами. Но, познакомившись с гомеопатическим методом лечения, они также изучили его, поскольку во многих случаях находили практически более пригодным, чем прежнюю систему, и со временем старались всё больше заинтересовать им семьи, доверявшие им своё лечение, что им нередко удавалось. Ганеман же требовал, чтобы они лечили исключительно гомеопатически и совершенно отказались от прежнего способа лечения. Но по своему убеждению они ещё не могли этого сделать, поскольку гомеопатия, находившаяся лишь в процессе становления, как им казалось, ещё не обеспечивала той надёжности во всех случаях заболеваний, которая была необходима, прежде чем они могли отказаться от всего прежнего опыта. Совсем иначе обстояло дело с Ганеманом. Чтобы создать новую систему, он должен был выбросить из головы весь прежний опыт, если не хотел получить в результате бессмыслицу. Напротив, людям с научным образованием, по моему мнению, было бы весьма неподобающе сразу принять ганемановский метод лечения, столь совершенно отличавшийся от старого, лишь на веру и из доверия к нему, поскольку в их глазах Ганеман ещё отнюдь не являлся непогрешимым авторитетом. Ведь это были не люди, только что покинувшие школьную скамью, а врачи, уже заслужившие известность среди аллопатов и способные сослаться на богатый практический опыт. Это были не те, кто совсем недавно получил докторское звание благодаря известным cramina, а затем вообразил, будто вправе рассуждать о достоинствах различных лечебных систем, не подвергнув их прежде всесторонней проверке у постели больного. Ганеман требовал, пожалуй, слишком многого, желая властным словом лишить таких людей права на свободное, самостоятельное суждение: он возвещал им своё εὕρηκα — "я нашёл!" — и затем требовал, чтобы они постоянно повторяли лишь αὐτὸς ἔφα — "он сам сказал". Но что же, собственно, заслуживает здесь осуждения, если я, как свободомыслящий человек, в столь важном деле, где речь идёт о человеческой жизни, продвигаюсь вперёд шаг за шагом, всё проверяя, отвергаю всякий авторитет и желаю доверять лишь собственному суждению? И разве поступающий таким образом настолько преступен, что заслуживает публичного позора? "Боже сохрани! — станут уверять все, даже тогдашние восторженные крикуны. — Не это побудило Ганемана написать своё пастырское послание, ибо он позволял каждому поступать по собственной воле и лечить согласно самостоятельно созданной им системе (sic!). Он не хотел лишь терпеть, чтобы подобные скептики назначались преподавателями во вновь учреждаемое заведение, естественным основателем которого был он сам". Всякий, кто спокойно прочитал написанное здесь, убедится, что никто из подвергшихся нападкам до опубликования отлучительной буллы не стремился занять директорскую должность в лечебнице. Напротив, все они вместе с остальными членами правления Центрального общества, которым принадлежало право решать этот вопрос, полностью соглашались с избранием на эту должность доктора Швейкерта-старшего. Ни у кого не возникало сомнений, что при его огромном воодушевлении новым учением о лечении и основательных познаниях в медицинской науке вообще он примет эту должность. Однако совершенно неожиданно в ноябре он попросил предоставить ему время на размышление, а через несколько недель, несмотря на все возражения, окончательно отказался от должности — вероятно, вследствие опасения, что при столь изменившихся обстоятельствах легко может скомпрометировать себя. Что же оставалось лейпцигским врачам-гомеопатам при сложившихся печальных обстоятельствах, если они не хотели, чтобы время, труд и деньги были потрачены совершенно напрасно, как не избрать директора из собственной среды? Правда, избранный согласился принять должность лишь по необходимости. Доктор Франц, многолетний помощник Ганемана, мог бы лучше всех руководить учреждением, тем более что упомянутое пастырское послание не могло относиться к нему. Как более старый и уважаемый врач, он вполне сумел бы справиться и с внешними обстоятельствами, и с нападками со стороны окружного медицинского начальства и магистрата, если бы его телесный недуг не был таким, что ему приходилось преимущественно заботиться о душевном и физическом покое, дабы чрезмерными усилиями и волнениями, неотделимыми от подобной должности, не ускорить собственную смерть. Иногородние врачи, незнакомые с местными обстоятельствами, рассуждали также о назначении директором Горнбурга или Валя. Как врачи-гомеопаты, оба эти человека не только пользовались безупречной репутацией, но благодаря выдающемуся знанию лекарств и исключительной способности правильно выбирать лекарственное средство, несомненно, заслуживали предпочтения перед всеми остальными. Этого мнения придерживались все члены правления гомеопатического Центрального общества. Но столь же единодушно они признавали обоих совершенно неподходящими для этой должности, поскольку у них отсутствовало разрешение на врачебную практику (licentia practicandi), а здесь всем требованиям мог отвечать только опытный врач, получивший докторскую степень. После долгих колебаний наиболее скомпрометированный из всех, доктор М. Мюллер, наконец решился в январе 1833 года принять на себя руководство, и пять дней спустя лечебное учреждение было открыто. Быть может, удалось бы установить равновесие между научными партиями и добиться снисходительности коллег, если бы Мюллер поручил должность помощника врача Горнбургу. По крайней мере, с политической точки зрения это было бы разумным поступком, хотя медицинско-полицейские власти, несомненно, вскоре наложили бы своё вето по уже упомянутым причинам. Мюллер хотел избежать подобного скандала и потому оставил Горнбурга без внимания, а мне предложил исполнять обязанности помощника врача. Я с радостью принял это предложение, желая охотно внести свою скромную лепту в содействие доброму делу, и потому, что всё-таки чувствовал: по своим познаниям я не уступал ранее названным людям. Своей готовностью я навлёк на себя множество незаслуженных обид и неприятностей и отравил себе спокойную, столь счастливую домашнюю жизнь, чего мог бы совершенно избежать, отказавшись от этой должности! Но кто же, полагая, что способствует наилучшему делу, думает о возможности существования столь ограниченных характеров, которые приписывают даже самым благородным поступкам других людей низменные побуждения? Так, например, мне неоднократно приходилось слышать, будто Мюллер особо вознаграждает меня за мои труды, и тому подобное. С этим ещё можно было бы примириться, но с того времени коллеги-единомышленники уже не относились ко мне с той любовью, которой я прежде, несомненно, пользовался. Я думаю, это снова были недоброжелательство и зависть к почёту, приобретённому мною благодаря большой жертве, принесённой доброму делу (ведь я исполнял свои обязанности пять дней в неделю, ежедневно по меньшей мере три часа, — потеря времени, которую мне в те дни приходилось оценивать очень высоко, поскольку моя практика далеко не процветала). Горнбург, Франц и зубной врач Гутман за нашей спиной насмехались над нашим неправильным лечением, порицали повторение приёмов лекарств. В особенности Франц присваивал себе право во время обхода больных входить в палату вместе со своим отцом и, совершенно игнорируя меня, расспрашивать больных и делать свои назначения. Вероятно, лишь моя снисходительная доброта удерживала меня от открытого скандала. Чтобы избежать его, я молча терпел столь унизительное для меня поведение, хотя впоследствии Франц с ликованием хвастался этим перед иногородними врачами. Однако не хочу умолчать и о том, что именно эти приезжавшие тогда в наше небольшое учреждение врачи, несмотря ни на что, ценили и уважали его сотрудников и ещё многие годы спустя подтверждали своё уважение делами. Именно названные трое местных коллег, к которым присоединился также Швейкерт-старший, своими доносами и необоснованными язвительными сообщениями о нас помогли наполнить содержанием "Письма" Аттомира. Пусть он сам, равно как и живущий здесь поныне Гутман, попытаются оправдать перед собственной совестью свои тогдашние поступки, ибо такие места, как нижеследующие, едва ли можно извинить. В первой тетради своих писем, на с. 18, Аттомир пишет: "Поэтому я и ожидал, что Мюллер после этого публичного протеста Ганемана не примет на себя руководство клиникой" и на той же странице: "Мюллер признает, что как практикующий гомеопат он уступает нашим Францу и Горнбургу". Оба высказывания объясняются тем, что я сказал незадолго до этого, и потому не требуют здесь дальнейшего опровержения. Со своей стороны я хотел бы лишь напомнить благосклонному читателю, что он может самостоятельно перечитать приведённые мною и те места из писем Аттомира, которые я ещё намерен привести. Полугомеопаты и "Всеобщая гомеопатическая газета" служат Аттомиру настоящим бельмом на глазу (см. с. 58 первой тетради). С самого начала своей врачебной деятельности я являюсь гомеопатом. Несмотря на это, я не считал ниже своего достоинства шаг за шагом следить также за развитием аллопатии, и, право же, не раскаиваюсь в таком поведении, поскольку благодаря ему получил разъяснения относительно многого заслуживающего внимания, без которых иначе ещё долго оставался бы. Впрочем, нет в мире ничего настолько плохого, чтобы из него нельзя было извлечь хоть что-нибудь хорошее. Если Аттомир причисляет меня за это к полугомеопатам — что ж, я согласен быть таковым: человеком, не оставшимся чуждым успехам науки и не стоящим столь односторонне образованным, как аллопат, который знает о гомеопатии одно только название. То, что он болтает о "Всеобщей гомеопатической газете", я разберу при другом случае и докажу ему, что наш добрый "Гросс, его единственная надежда и утешение", не был настолько фанатичен, чтобы допустить скандал (ne scandalum fiat). Философствования Аттомира о теоретических и практических способностях Мюллера в медицине и, соответственно, в гомеопатии (см. с. 138 и след.) совершенно ошибочны и достаточно ясно показывают, как легко можно ошибиться в суждении, когда с самого начала принимаешься за оценку, исходя из ложных предпосылок. Мюллер в одной статье во "Всеобщей гомеопатической газете" (в первых номерах второго тома) высказал разумное мнение, противоречащее взглядам Аттомира и Ганемана, и потому тот восклицает: "Горе искусству, если Мюллер станет действовать в упомянутой больнице согласно этим грубо аллопатическим воззрениям!" Поэтому он считает "опасения Ганемана обоснованными, а его выражения в адрес подобных выродившихся учеников простительными". "Ибо, — говорит он, — если опыты дадут плохие или хотя бы посредственные результаты, весь мир будет знать, кто в этом виноват" (с. 140). Вывод столь нелогичный, что его несостоятельность слишком бросается в глаза, чтобы нуждаться в особых разъяснениях. Настоящий шедевр оскорблений представляет собой выступление четверного союза на с. 155 третьей тетради писем, где в уста другого человека вкладываются следующие слова: "Я должен был рассмеяться, когда прочитал: 'Мюллер и Гартман решительно отказывались принять руководство больницей'". "Они убили бы всякого, кто обнаружил бы намерение опередить их". Даже теперь, спустя годы после возмущения этой незаслуженной обидой, я не стану громко и публично высказывать своего мнения по этому поводу, поскольку убеждён, что суждение моих читателей о наших тогдашних поступках будет справедливее суждения этих четырёх людей. Двое из них, ещё остающиеся в живых, быть может, и сами теперь охотно сделали бы так, чтобы приведённые слова никогда не были напечатаны, поскольку с тех пор им, вероятно, стала ясна их ложность. Сообщая приведённые выше исторические документы и исправляя некоторые ошибки Аттомира, я несколько забежал вперёд в рассказе об обстоятельствах, связанных с больницей, а потому теперь вкратце восполню кое-что пропущенное. Хотя многим это, вероятно, уже известно, я всё же не могу не отметить, что, несмотря на все препятствия, во второй половине января 1833 года состоялось торжественное открытие небольшого учреждения и официальное введение его сотрудников в должность. На церемонии присутствовало множество жителей Лейпцига, не принадлежавших к врачебному сословию. Доктор Швейкерт-старший из Гриммы произнёс вступительную речь и принял от сотрудников рукопожатие в знак обязательства верно следовать предписаниям Ганемана и применять его учение о лечении у постели больного в этом учреждении. Уже несколько дней спустя явилась первая пациентка, и одновременно начала действовать амбулатория, вскоре чрезвычайно разросшаяся, поскольку ради приобретения известности мы первоначально вовсе не заботились о денежной выгоде. Впоследствии и это было поставлено нам в вину следующим руководством. Мы строго следовали примеру Ганемана, назначали лекарства в предписанных и общепринятых тогда потенциях, почти исключительно в виде крупинок, редко — капель. Даже самый строгий наблюдатель, если он честный человек, должен будет признать, что мы не имели ни малейшего отношения к столь популярному тогда названию "полугомеопаты". Более того, мы даже избегали обозначать болезни собирательными названиями, чтобы ни в малейшей степени не дать Ганеману повода для недовольства. К этому же времени относятся и злополучные "Ежегодники гомеопатического лечебного и учебного учреждения" (неприятной памяти!), которые не делают нам чести ни тогда, ни теперь. Мы и сами это чувствовали, но всё же согласились на эту бесполезную, ничего не говорящую работу, предпочтя тогда поступиться собственной честью, лишь бы успокоить гнев Ганемана и по крайней мере не углублять разрыва между ним, его многочисленными подражателями и нами. Впрочем, что бы мы тогда ни делали в этом отношении, нас всё равно ожидало осуждение с одной стороны. Поэтому нам казалось разумнее избрать именно этот путь, чтобы хотя бы наиболее целесообразным образом опровергнуть несправедливость, причинённую нам Ганеманом! Только тот, кто знает, каким почитанием пользовался тогда Ганеман, кто способен мысленно перенестись на семнадцать лет назад, в тогдашнее положение гомеопатии, и не питает иллюзий относительно её практических достижений тогда и теперь, пусть бросит в нас камень — в нас, которых в то время считали едва ли не преступниками. Но и он, несомненно, не станет, подобно Вацке, желать появления второго издания этих неприятных "Ежегодников"! Нынешнему поколению гомеопатов уже не доведётся пережить той борьбы, через которую прошли мы. Я и не желаю ему подобного, поскольку эти столкновения парализовали умственные силы, подавляли мужество, порождали настоящую мизантропию и совершенно отравляли радость жизни! Иначе обстоит дело с нынешними спорами между гомеопатами. Они ведутся не из-за пустяков, а возникают как результат размышления и потому возвышают и укрепляют ум, побуждают ко всё новым и более острым возражениям и ответам. Они не затрагивают личности, а разворачиваются исключительно в области науки, где острая насмешка и обида могут коснуться лишь того, кто высокомерно переоценил свои умственные силы. О, это совсем другое дело! Это борьба равным оружием, в которую я могу вступить, которую могу принять или прекратить по своему желанию. Прежняя же борьба была навязана нам, велась весьма различным оружием, отнюдь не прибавлявшим славы нападавшему, и с самого начала переносилась на совершенно бесплодную почву полемики, где доводы за и против не имели никакого значения, а напоказ выставлялся один лишь авторитет. Здесь оставалось либо спокойно переносить незаслуженные оскорбления, либо отвечать на пошлости такими же пошлостями. Когда выбор в споре с самого начала ставится подобным образом, честному человеку не остаётся ничего другого, как взять на себя свой крест и терпеливо нести его! Как уже упоминалось, наши часы обхода больных в палатах начинались в десять часов утра. После окончания обхода нас ожидало уже значительное число амбулаторных больных, приём которых нередко заканчивался лишь в час, половине второго или два часа пополудни. Возлагать подобную обязанность ежедневно на одного человека, который должен был исполнять её безвозмездно, исключительно из любви к науке, было бы несправедливым требованием. Поэтому один или два раза в неделю приём амбулаторных больных проводили доктор Валь или доктор Дрешер. Этот недостаток Аттомир также не оставил без порицания, однако устранить его было невозможно, если только не отказывать в помощи больным, число которых постепенно всё более увеличивалось. Мы с добросовестной пунктуальностью исполняли все свои обязанности, но, поскольку, несмотря на это, нам не удалось привлечь на свою сторону большинство, по прошествии полугода попросили освободить нас от занимаемых должностей. Однако разрешение было дано лишь спустя ещё четверть года. Таким образом, волей-неволей нам пришлось продолжать работу до Михайлова дня, после чего директором лечебницы был назначен доктор Швейкерт с годовым жалованьем в 400 талеров. Поскольку он не мог так быстро устроить свои дела, чтобы переселиться из Гриммы в Лейпциг, но жалованье было ему обеспечено уже с Михайлова дня, нас пожелали принудить продолжать исполнять обязанности до его прибытия (в январе 1834 года). Мюллер решительно отказался, и я также намеревался поступить так же. Однако инспекция столь настойчиво на меня наседала, что в конце концов я согласился принять на себя работу в октябре и ноябре при условии, что буду получать жалованье, которое с этого времени предназначалось Швейкерту. Требование, несомненно, отнюдь не несправедливое, однако его истолковали как величайшее корыстолюбие, хотя оно представляло собой лишь незначительное возмещение за многочисленные заботы и труды, которые я уже перенёс и которые мне ещё предстояло переносить. Поскольку Швейкерт не прибыл и к декабрю, как определённо обещал, временное руководство безвозмездно принял на себя Гаубольд, так как я решительно отказался продолжать работу. Между тем ещё 1 ноября Швейкерт был торжественно введён в должность доктором Леманном из Кётена, выступавшим уполномоченным Ганемана, а 1 января 1834 года приступил к исполнению своих обязанностей. Наше введение в должность состоялось по распоряжению директората, введение в должность Швейкерта — при косвенном участии Ганемана, через его помощника доктора Леманна, в доказательство того, насколько доволен был Ганеман избранием доктора Швейкерта. Последний внушил Ганеману ошибочное представление, будто Мюллер долго интриговал и делал всё возможное, чтобы стать директором лечебницы. Разубедить Ганемана не удавалось никакими средствами, хотя у него не было ни одного доказательства. Эту интригу противной стороны может подтвердить один свидетель, живущий ещё и теперь. При введении Швейкерта в должность доктор Леманн из Кётена зачитал написанную Ганеманом речь, в заключении которой упоминалось и моё прежнее руководство учреждением, причём мне выражалась благодарность, поскольку я был приглашён присутствовать на этой церемонии. Между тем Мюллер, не принявший приглашения и, несомненно, гораздо более меня заслуживавший благодарности как Ганемана, так и лиц, теперь принявших руководство уже устроенной больницей, остался совершенно без благодарности. В больнице началась новая жизнь, то есть в ней затеяли строительные работы, на которые пришлось расходовать средства небольшого фонда. Неплатёжеспособным больным отказывали в приёме, а на лечение принимали только платящих; бедных — лишь при условии представления многократно удостоверенных местными властями свидетельств об их бедности. Аттомир, Гутман и их единомышленники называли всё это весьма мудрыми порядками, чтобы тем резче порицать наше прежнее, вполне оправданное поведение: бережливость, снисходительность к бедным больным ради первоначального приобретения доверия. Более того, эти господа находили совершенно справедливым и разумным назначить Швейкерту ежегодное жалованье в 800 талеров. Произошло это следующим образом: в июне 1834 года Швейкерт уговорил Ганемана приехать в Лейпциг, где тот в обществе всех лейпцигских гомеопатов (за исключением Мюллера и меня, отклонивших приглашение Ганемана) обсуждал дополнительные расходы, которые нельзя было без ущерба возложить на небольшой фонд. Поэтому Ганеман обещал покрывать недостающие 400 талеров из собственных средств. Однако впоследствии выяснилось, что он выплачивал их из пожертвований, собранных для учреждения. Столь же велика была радость по поводу того, что Ганеман лично посетил учреждение и при наружном осмотре участка нашёл вполне правдоподобным, что прилегавший к нему сад также должен принадлежать учреждению, а потому обещал раздобыть необходимые для его приобретения деньги. Сад тотчас купили за 1500 талеров — и все расходы пришлось нести небольшому фонду! Ганеман забыл данное обещание, а при отъезде в Париж совершенно отстранился от учреждения, которому теперь оставалось либо продолжать платить проценты по бесполезному приобретению, либо вновь продать купленный участок. Последнее впоследствии и было сделано, чтобы как можно дольше сохранить учреждение, причём продажа обошлась без убытка и даже принесла небольшую прибыль. Спустя два года Швейкерт сложил с себя директорские обязанности, возмущённый поведением инспекции, которая ни при каких условиях не желала платить ему более 400 талеров в год, поскольку состояние кассы не позволяло больших расходов. Швейкерт ничего не сообщил публике о двухлетнем руководстве учреждением; более того, все протоколы больных, составленные за время его деятельности, исчезли из учреждения и никогда туда не возвращались. Теперь положение стало затруднительным: ни один лейпцигский врач не желал вновь принимать на себя директорство — эту обузу, и был избран самый неудачный из всех заявившихся кандидатов, господин доктор Фиккель. Обладая приятной наружностью и весьма бойким языком, он сумел особенно расположить к себе тогдашнего инспектора, доктора Гаубольда, обещанием говорить у постели больного по-латыни — разумеется, если потребуется беседовать с кем-нибудь из посетивших учреждение гомеопатов. Он лично представился тогдашнему директору общества, доктору Руммелю. Последний, совершенно не зная Фиккеля, мог судить о нём лишь по отзыву и предложению Гаубольда. Личность Фиккеля вместе с рекомендацией Гаубольда произвела хорошее впечатление и на Руммеля. Его ловкость в разговоре, филологические познания, острота суждений в сочетании с прекрасным знанием медицины вообще легко снискали ему расположение образованных коллег. Несомненно, не без оснований можно было ожидать, что при своих способностях и некотором прилежании он достигнет значительного совершенства и без труда исправит ошибку, допущенную инспекцией при его избрании. Однако Фиккель вступил в должность вовсе не с такими благими намерениями! Главное для него заключалось в выгоде. При этом он полагал, что именно таким образом сможет нанести гомеопатии смертельный удар, если, будучи директором лейпцигской больницы, выступит против неё печатно. Правда, подобное выступление могло бы иметь известный вес, если бы прежние литературные мошенничества Фиккеля в этом отношении уже не стали в некоторой степени известны, а его нынешнее намерение не было разгадано остальными местными врачами-гомеопатами и не получило огласки вследствие его преждевременной болтливости. Он вовремя предвидел удар, который должен был последовать со стороны Центрального общества, собиравшегося 10 августа, и оказался достаточно хитёр, чтобы предупредить его: ещё до 10 августа направил доктору Руммелю письмо с просьбой об увольнении, которое было немедленно удовлетворено. Его годовое жалованье составляло 300 талеров. В качестве эпизода я должен упомянуть здесь об одном происшествии, которое, хотя и относится исключительно к личным отношениям, представляет интерес своей необычностью. Уже при руководстве больницей Швейкертом деятельность нашего местного общества постепенно прекратилась, а при Фиккеле совершенно замерла. Это нетрудно понять, поскольку в центре внимания находилась уже не столько наука, сколько интриги и столь сильно расходившиеся интересы самих лейпцигских гомеопатов. Все мы ощущали недостаток научных бесед, но никто не желал предпринимать что-либо для исправления положения. Поэтому ещё во время пребывания Фиккеля в должности я наконец решился попытаться вновь объединить столь противоречивые элементы в единое целое и пробудить уснувшее местное общество. С этой целью я составил пригласительное письмо, на конверте которого поимённо указал членов, предполагавшихся к участию, однако исключил Фиккеля, поскольку уже достаточно хорошо знал его двуличие в научных вопросах. Это было тем более серьёзной оплошностью, что я предложил провести первую встречу в конференц-зале гомеопатической лечебницы, хотя считал себя вправе сделать это, поскольку несколько лейпцигских врачей входили в состав её инспекции. Моё благонамеренное предложение совершенно провалилось, причём весьма неприятным для меня образом. Господин директор Фиккель узнал о деле и из досады на своё исключение забрал себе ключ от конференц-зала под тем предлогом, что посторонние могут получить доступ к делам больницы... …в особенности к архиву учреждения. Комната младшего врача Зейделя временно служила местом сбора прибывавших, между тем доктор Гаубольд, как один из инспекторов, дважды посылал через служителя больницы просьбу к доктору Фиккелю выдать ключ, но безуспешно. Наконец явился сам господин директор, стал оправдываться в самых запальчивых выражениях, а затем приблизился ко мне с оскорбительными речами, намереваясь произвести на меня впечатление и тем запугать. Я спокойно ожидал дальнейших событий и удивлялся только невозмутимости присутствовавших, из которых ни один не попытался предотвратить разгоравшийся скандал! Лишь один человек, ныне покойный батальонный врач Апель (доктор Ноак покинул собрание ещё до прихода Фиккеля), вступился за меня словом и, возмущённый столь невоспитанным поведением, оставил собрание. Вскоре после этого ушёл и я вместе с доктором Дрешером, прекрасно понимая, что одно моё слово вызвало бы извержение вулкана, которого я хотел избежать своим уходом. Однако оставить нанесённое мне оскорбление без ответа я не мог уже ради своих коллег. Поэтому я обратился в суд, где был полностью оправдан, тогда как Фиккель ещё больше повредил своей и без того весьма испорченной репутации. С момента отправления письма об отставке директору Центрального общества, доктору Руммелю, Фиккель более не появлялся в учреждении. Таким образом, лечебница теперь оказалась совершенно предоставленной самой себе, и ею занимался лишь младший врач Зейдель. Через несколько дней после 10 августа я получил письмо от моего ныне покойного друга доктора Гросса из Ютербога. Он сообщил мне, что собрание 10 августа единогласно избрало меня директором больницы с жалованьем 400 талеров и выразило уверенность, что я непременно соглашусь, поскольку в противном случае собрание не увидело бы во мне того честного человека, каким считало меня до сих пор. При такой альтернативе мне не оставалось выбора, хотя я принимал эту должность весьма неохотно. Я ещё несколько дней спокойно ожидал, предполагая, что кто-нибудь из здешних лейпцигских врачей, быть может, одновременно получил частное поручение официально ввести меня в должность и принять моё рукопожатие как директора больницы. Я тем более мог так думать, что даже Фиккель был введён в должность тогдашним инспектором. Однако десять дней я ожидал напрасно, пока однажды утром ко мне не явился младший врач Зейдель и не предложил принять руководство, от чего я уже не мог далее уклоняться. Вот до какого положения дошла больница, прежде служившая источником столь ожесточённых споров: теперь никто более о ней не заботился, и всякий мог бы беспрепятственно в ней обосноваться! С тех пор я руководил ею два года и, как оказалось, ко всеобщему неудовольствию, о чём мог заключить из условий, выставленных моим преемником, господином доктором Ноаком, в 1838 году. Одно из них заключалось в том, что он не желает нести никакой ответственности за всё сделанное прежде. Эти условия были не импровизированы, а заранее обдуманы, как каждый слышавший их мог легко заключить из плавного изложения. Правда, я решительно объявил, что ни при каких обстоятельствах не приму директорство вновь. Но всё же ни один молодой врач, совершенно лишённый практического опыта, каким в то время был доктор Ноак, не стал бы выставлять столь мало обоснованные условия, если бы не знал, что за его спиной стоит влиятельный авторитет. Несмотря на это, ему, несомненно, было бы весьма полезно в тогдашних обстоятельствах проявить несколько больше человечности, поскольку лишь таким образом он мог избежать оскорбления, которому впоследствии подвергся со стороны младшего врача Зейделя. Последний, движимый уязвлённым честолюбием, причинил большой вред не только Ноаку, но и самому доброму делу вследствие ложных представлений о гомеопатии. Он напечатал объёмистую книгу о Лейпцигской гомеопатической больнице, каждая страница которой свидетельствовала о явном обмане, лишь благодаря которому ему удалось составить это сочинение. Дело в том, что он опубликовал сведения обо всех больных, лечившихся в больнице с самого её основания до того времени, когда он покинул учреждение, указав их заболевания и применявшиеся лекарства. При этом он подверг последние своей пристрастной, продиктованной личными страстями и даже злобной критике и, более того, разослал своё сочинение министерству, первой палате и надворному советнику Кларусу. Хотя я и признаю, что Зейдель, будучи ротным хирургом, стремился расширить свои медицинские познания, с другой стороны, я должен самым решительным образом осудить его за то, что он осмелился выступить в качестве критика гомеопатии, совершенно не обладая необходимыми для этого способностями. Я говорю ему об этом не впервые после его смерти. О нет! Ещё при его жизни, когда я узнал от других о его злополучном намерении издать книгу указанного содержания, я пытался и добротой, и строгими увещеваниями удержать его от осуществления этого замысла. Но было уже поздно: книга вскоре должна была выйти из печати, а он с почти детской радостью предвкушал опубликование этого уродливого порождения своего ума! В своём эгоистическом учёном самомнении он не понимал, что совершил непростительное злоупотребление доверием, воспользовавшись историями болезни без моего разрешения для личных целей и опубликовав их. Вследствие этого я тогда вновь подвергся враждебным нападкам как его предполагаемый сообщник, поскольку окружающие, как и я сам, не могли понять, каким образом человек в здравом рассудке оказался способен на подобный поступок! Однако теперь я считаю необходимым упомянуть, к его оправданию, что уже тогда начали проявляться расстройства его умственной деятельности, которые впоследствии становились всё более заметными и усиливались. Он почти впал в детство и умер, отчасти вследствие органических заболеваний органов брюшной полости, в здешнем Георгенхаусе, служащем местом содержания душевнобольных. Уже в течение последних двух лет, когда я руководил больницей, у меня временами возникали сомнения относительно здравости его рассудка, особенно когда я обсуждал с ним неправильное гомеопатическое лечение Фиккеля и его вмешательство с аллопатическими средствами. Он никак не мог понять, что врачебная деятельность Фиккеля в гомеопатическом лечебном учреждении, если выразиться мягко, должна была быть названа по меньшей мере недобросовестной. Зейдель оправдывал его поведение недостаточностью гомеопатии, тогда как я объяснял его незнанием последней и резко порицал Фиккеля за то, что он навязался на должность, с которой не мог справиться и к занятию которой его побудили лишь злой гений и корыстолюбие. Словом, господин доктор Ноак принял больницу на определённых условиях, пожертвовал ей немало времени, публиковал в нашей газете длинные отчёты с обилием цифр и новыми названиями болезней, не достигнув при этом более значительных практических результатов, и по окончании своего директорского срока, 10 августа 1840 года, получил "за свои великие труды и хлопоты" денежное вознаграждение в размере 100 талеров. Предложение о таком вознаграждении, исходившее из уст тогдашнего председателя Центрального общества господина доктора Мюллера, оказалось для всех присутствующих настолько неожиданным, что вызвало лишь изумление, но не возражения, и было занесено в протокол прежде, чем кто-либо успел дать себе отчёт в том, "почему" оно вообще было сделано. Уже много раз я сожалел о том, что предал печати эти воспоминания, поскольку, если я хочу быть справедливым к себе и другим, они содержат слишком много неприятных столкновений, воспоминания о которых отнюдь не возвышают дух. С этим ещё можно было бы примириться, если бы неприятный предмет касался только меня одного; однако участие в этих событиях столь многих людей обязывает меня устранить односторонность из этого сочинения, которому, возможно, предстоит продолжаться ещё довольно долго, чтобы ненамеренно не причинить кому-нибудь боль. Впрочем, даже при всём желании мне не всегда удавалось избежать этого, не нанося ущерба исторической правде. Пусть благосклонный читатель примет сказанное в качестве оправдания того, почему я оставляю прежний путь и избираю иную отправную точку, с которой, продолжая следовать ходу истории, надеюсь пробудить у читателя больший интерес к предмету, чем это удавалось до сих пор. Полностью обойти личности и здесь невозможно, поскольку они слишком тесно связаны с научными интересами, а потому и здесь не удастся совершенно избежать полемики. Я уже упоминал, что с самого начала Ганеман долгое время совершенно один стремился придать своему учению более совершенный вид. Вполне понятно также, что врачи старшего поколения не могли примириться с его статьями, появлявшимися в различных изданиях, поскольку те содержали множество положений, казавшихся парадоксальными, а также прямо противоречивших тогдашнему состоянию медицинской науки. Приняв их, эти врачи должны были бы признать ничтожными все свои прежние знания, не получив взамен уже законченного, упорядоченного целого — новой, лучшей системы, усвоение которой не сопровождалось бы новыми трудностями. Вместе с этими пожилыми врачами молодые, опираясь на суждения первых, также отвергали эту, как они любили выражаться, обманчивую паутину новой, только зарождающейся науки. Их нельзя было осуждать за подобное суждение, поскольку недостаток собственного опыта не позволял им правильно оценить новое учение, хотя ничто не мешало им посредством самостоятельного изучения приобрести представление об этом способе лечения, совершенно отличавшемся от общепринятого. Словом, Ганеман ещё долго оставался бы в полной изоляции, если бы не избрал хорошо известный путь, благодаря которому ещё в глубокой древности всякая наука получала возможность более быстрого развития, а именно — воздействовать на врачей, в особенности на молодое поколение, через публику, не принадлежавшую к врачебному сословию. Ему удалось это благодаря тому, что он знакомил образованных людей, которых постепенно избавлял от страданий, казавшихся неизлечимыми, с незыблемыми положениями своего учения. Последние представлялись им столь убедительными, что, по их мнению, иной способ лечения вообще не мог существовать. Не приобретённый обучением, а врождённый здравый смысл обыкновенных людей часто судит совершенно правильно, поскольку основывает своё простое заключение на увиденном результате и не позволяет обмануть себя учёными хитросплетениями. Ганеман прекрасно это знал и именно поэтому избрал данный путь, который обеспечивал его новому простому учению о лечении внешнее распространение, а приобретение научно образованных коллег давало наиболее надёжную гарантию его внутреннего совершенствования. Хотя этот способ действий неоднократно ставили ему в вину, утверждая, будто именно он положил начало столь сильно осуждаемому впоследствии лечению по одним лишь симптомам, я должен решительно отвергнуть подобный упрёк. Ведь слишком очевидным оказалось влияние, которое приобрели для молодой гомеопатии такие люди, как барон Лобек в Бадене, Кессенурт в Венгрии, граф Паар в Австрии, различные миссионеры в Азии и Африке, Мюр в Испании, Лиф в Англии и сотни других людей, не принадлежавших к врачебному сословию, в различных странах. Лишь значительно позднее распространением гомеопатии стали заниматься врачи, однако и тогда их усилия оказывались тем плодотворнее, чем деятельнее помогали им неспециалисты. Так обстоит дело и теперь и ещё долго будет обстоять впредь. Поэтому не станем осуждать Ганемана — он не мог поступить иначе. Позволим и впредь восторженным неспециалистам немного лечить гомеопатически: при более серьёзных заболеваниях всё равно обнаруживается, что научная образованность составляет краеугольный камень всякой врачебной деятельности и что одни только симптомы далеко не во всех случаях могут служить надёжным путеводителем к излечению. Время устранит этот камень преткновения вернее, нежели все крики против неправомерного вмешательства в наше искусство! Пусть только врач действует и трудится, остерегаясь, однако, причинять вред этому простому учению о лечении чрезмерно далеко заходящей учёностью, — тогда он сможет с уверенностью рассчитывать на более значительные излечения, нежели неспециалист. Быть может, кое-кто втайне рассердится на меня за то, что я вновь и вновь возвращаюсь к жалобам на причиняемый вред, вместо того чтобы безоговорочно примкнуть к воззрениям современного реформаторского мира. Но пусть мои слова и поступки никого не вводят в заблуждение, ибо мои представления о гомеопатии отличаются от представлений других. Я вырос вместе с нею, в точности знаю её сокровенную сущность и потому знаю также, каким единственным путём её можно раскрыть. За всеми событиями, касавшимися гомеопатии, за всеми изменениями, которым она подвергалась, я с самого начала и до нынешнего дня следил с неизменным вниманием. Ничего из этого я не принимал на одну лишь веру: всё проверял сам и полагаю, что никто не сможет обвинить меня при этом в пристрастном поведении. Кто же вправе поставить мне в вину, если при столь строго добросовестном образе действий я открыто признаюсь, что не желаю менять свою старую гомеопатию на новую, модернизированную, несмотря на то что одобряю все нововведения в медицине и усвоил их сам! При вполне простительном желании видеть своё учение распространяющимся всё шире и шире Ганеман допустил ошибку лишь в том, что представил применение его у постели больного без всяких дополнительных медицинских познаний настолько простым и понятным, что каждый неспециалист, которому случайно удавалось излечить несколько более или менее тягостных болезненных симптомов, начинал воображать себя именно таким врачом, каким и следует быть. Ему казалось, что для того, чтобы предстать в этом качестве, не требуется никаких дальнейших усилий: достаточно купить себе докторскую шляпу и тем самым стать равным тем, кто приобрёл этот титул благодаря многолетнему тяжёлому и прилежному труду, нередко омрачённому заботами и огорчениями, трудным экзаменам и денежным расходам. На это ещё можно было бы закрыть глаза, если бы самомнение подобных господ не побуждало их ставить себя выше научно образованных врачей и даже выставлять себя образцовыми мастерами врачебного искусства. Такое высокомерие проистекало из убеждения, будто гомеопатический метод лечения как единственно правильный требует для надлежащего применения лишь заучивания лекарственных симптомов наизусть и подбора их к симптомам болезни. Надо признать, что основание для подобного убеждения давали слова самого Ганемана: "Вам не требуется изучать ничего, кроме моего учения", — которые я неоднократно слышал из его уст. Для него его учение о лечении составляло всю медицину, а для этих господ ганемановский свод лекарственных симптомов был non plus ultra всего медицинского знания. Именно в этом заключается злокачественная язва, которая ещё долго будет препятствовать развитию этого прекрасного метода лечения и которая в новейшее время уже вызвала среди гомеопатов столь значительный раскол, что они, по-видимому, намереваются разделиться на две резко противостоящие друг другу партии. И кому же мы опять-таки обязаны этим? Неспециалисту, шталмейстеру! И что же великого он открыл? Он разгадал загадку, каким образом из лекарственных склянок, содержимое которых испарилось, с "шатающейся" пробкой вновь пробудить дремлющую лекарственную силу, прилипшую к стенкам, посредством толчков, ударов и встряхиваний, а затем дальнейшими манипуляциями — к изумлению многих — укротить эту освобождённую и словно обезумевшую силу и подчинить её своей воле. Открытие, которому нет равного во всей мировой, естественной, медицинской и прочих историях! Боже великий, сколько же существует в мире такого, о чём человеческий разум даже не подозревает! Итак, именно он, этот Йенихен, и есть истинный Messias medicus, тогда как Ганеман был лишь ложным мессией! Совершенно верно, что крупинки, смоченные лекарственной потенцией и затем высохшие сами собой, "долго сохраняют лекарственную силу". Но сохраняют ли они её "дольше, чем настойки", ещё, пожалуй, недостаточно выяснено; во всяком случае, я пока не решился бы за это поручиться. Некоторые болезнетворные яды, действующие как невесомые вещества на расстоянии (par distance), также нередко производят более пагубное и сильное действие, нежели при прививке или непосредственном соприкосновении. Однако им необходим носитель, обладающий способностью удерживать на себе эту одухотворённую жизнь и затем вновь передавать её восприимчивому к ней организму. Сахарные крупинки обладают этим свойством, стекло же, как показали все произведённые до сих пор физические и химические опыты, — нет. Исследующему уму, конечно, позволительно задать вопрос об опустевшем вследствие испарения лекарственном пузырьке: не сохранилась ли в нём ещё лекарственная сила? Кто требует ответов от природы, должен производить опыты; это вытекает из самого существа дела. Но смелостью, граничащей с безрассудством, называю я намерение возвести утвердительный ответ на этот вопрос в закон, который уже своей новизной обладал известной притягательной силой, а своим чудесным характером возбуждал ещё больший восторг, так что неизбежно должен был привести к пагубному экспериментированию и вновь подорвать едва приобретённую почву научного обоснования гомеопатического учения о лечении! Я отнюдь не отрицаю действенности лекарственных сил, полученных подобным способом. Она существует, поскольку я полагаю, что сам наблюдал её! Но кто из всех восхваляющих высокие потенции Йенихена способен дать мне полную уверенность в том, что они действительно являются такими высокими потенциями? Сообщение, сделанное нам уважаемым коллегой Ренчем, конечно же, никого не может удовлетворить! Ссылки на других людей, которым Йенихен якобы более подробно доверил свой таинственный способ приготовления, удовлетворяют ещё меньше, пока эти люди продолжают хранить столь упорное молчание. Я очень опасаюсь, что они также не знают большего, иначе в письменном наследии Йенихена непременно должны были бы найтись подробные сведения о приготовлении этих высоких потенций, если только он не был, как явствует из всего им сообщённого, любителем афористических замечаний, подробное разъяснение которых оказывалось слишком трудным для его непривычного к этому ума. Какую же пользу приносят нам эти афоризмы? Знаем ли мы, правильно ли поступаем при приготовлении высоких потенций à la Jenichen? Впрочем, это ничего не значит: он позаботился о том, чтобы обеспечить ими целое поколение. О, какая ограниченность! Как если бы садовник отказался от окулировки деревца лишь потому, что не надеется сам отведать его плодов! При этом мне вспоминается ещё одно высказывание, которое я слышал из уст нескольких восторженных приверженцев этого способа: никто не способен приготовлять такие высокие потенции за отсутствием столь же геркулесовского телосложения! Если это утверждение справедливо, то даже подробное ознакомление с его способом приготовления лекарств в высочайших потенциях ничем нам не поможет, поскольку могут пройти столетия, прежде чем в наш ослабленный век вновь родится подобный Геркулес, точно так же, как едва ли можно ожидать скорого появления нового Фридриха Великого или Наполеона! Но нет, дело не в одной только мускулатуре: здесь имеют значение ещё и токи — электрические и животно-магнетические. Остаётся ли первый из них связанным с жидкостью? На это отвечает физика. Магнетизированную воду дают больным; говорят, что она оказывает весьма оживляющее действие, как уверяют сами больные, — я этого не знаю. Но почему бы и нет? Ведь кётенский чудо-доктор также даёт магнетизированные порошки. Он сам посылал такие порошки Йенихену против его страданий, поскольку тот уверял его, что только он один способен вернуть ему здоровье! Это выражение я слышал из его собственных уст вместе с пояснением, что присланные порошки он магнетизировал своим дыханием! Risum teneatis, amici! — "Удержитесь от смеха, друзья!" Но вернёмся к более серьёзному предмету. Общеизвестно, что электрический ток изолируется стеклом и никакая жидкость не служит его носителем; следовательно, при приготовлении гомеопатических лекарств он, пожалуй, совершенно не оказывает влияния. Что же касается магнитного флюида, то мне столь же непонятно, каким образом он должен проникать в лекарственную жидкость! Неужели Йенихен перед закрыванием каждого пузырька дышал на содержащуюся в нём лекарственную жидкость? Я охотно позволю назвать себя недальновидным, однако несколько замечаний по этому поводу, пожалуй, не будут совершенно излишними. Во-первых, если действительно признать влияние магнитного начала, то все лекарства должны были бы благодаря ему приобретать почти одинаковую силу действия, что я весьма склонен допустить, принимая во внимание чрезвычайную малость пропитанных лекарством крупинок (которые, кстати сказать, едва различимы даже хорошо вооружённым глазом). Если дело обстоит таким образом, то имеются основания предполагать, что другие высокие потенции не могут быть приравнены к потенциям Йенихена по силе и действию, даже если при их приготовлении все манипуляции были выполнены с самой скрупулёзной точностью. Во-вторых, животный магнетизм, если он вообще должен обладать действенной силой, должен исходить из здорового организма. Между тем Йенихен настолько страдал телесными болями, что предупредил естественное окончание своей жизни. Можно ли после этого ещё предполагать, что указанное начало играло какую-либо роль в приготовлении его высоких потенций? Впрочем, в этом нет необходимости, поскольку на помощь призывают рейхенбаховский од. Ну что ж, когда требуется заставить поверить во что-либо, в конце концов всегда найдётся достаточно средств принуждения! Если пойти ещё дальше, то можно с полным основанием утверждать, что Йенихен проявил непростительное легкомыслие, когда, получив утвердительный ответ на вопрос об опустевшем вследствие испарения пузырьке из-под Plumbum aceticum, стал с тех пор приготовлять все высокие потенции земель и металлов из таких опустевших пузырьков. Это значит искушать Бога и безрассудно играть человеческими жизнями! Ни один земледелец не настолько безрассуден, чтобы доверить земле испорченные семена, поскольку заинтересован в получении здорового урожая. А врач, которому доверено сохранение высшего блага — человеческой жизни, намеревается сознательно пользоваться испорченными и испарившимися лекарствами, хотя у него нет недостатка в правильно приготовленных лекарственных веществах, только потому, что при помощи такого лекарства будто бы случайно удалось излечить "наследственный зловонный пот подошв", что, впрочем, ещё нуждалось бы в доказательстве. Но зачем вообще нужны доказательства? Само собой очевидно, и всякому мыслящему человеку понятно, что испорченные лекарственные вещества должны давать менее надёжные препараты, нежели доброкачественные. Всё это принадлежит к области басен и бабушкиных сказок. Едва ли когда-либо прежде при столь серьёзном деле допускался больший произвол, чем тот, которому Йенихен следовал при приготовлении своих высоких потенций. Никто не может понять, начинал ли он свои фокусы с двадцать девятой ганемановской потенции или уже с пятой. Столь же пёструю путаницу мы находим в "соотношении основной лекарственной потенции и носителя", в "последовательности высоких потенций" и ещё более — в "способе потенцирования". Но главная острота заключается в том, что Йенихен пользовался всего восемью пузырьками для потенцирования. Применял ли он эти восемь пузырьков для приготовления всех высоких потенций или же для каждой отдельной употреблял восемь новых, никто не знает. Далее, даже если бы мы пожелали самостоятельно приготовлять высокие потенции à la Jenichen, мы не можем доставить себе Шверинское озеро! Число потенций он, по-видимому, ставил в зависимость от ослабевавшей при потенцировании силы мышц своих рук, поскольку мышцы рук всякий раз, когда он производил несколько сотен ударов, в начале отдыха "дрожали". И подобные препараты этот Йенихен называет высокими потенциями, которые он совершенно произвольно повышал после того или иного числа встряхивающих ударов и тем самым произвёл смешение языков, худшее, чем при строительстве Вавилонской башни! Насколько же надёжнее и правильнее определён Ганеманом способ приготовления потенций, при котором совершенно невозможно ошибиться. Для чего же служат подобные высокие потенции? Говорят, что с их помощью можно совершать более значительные и прекрасные исцеления! Счастлив тот, кто правильно усвоил закон similia similibus: он, конечно, сумеет оценить подобное утверждение. Нет, ещё никогда никому не предлагали поверить в столь бездонную путаницу, в столь грандиозную бессмыслицу в деле столь важном! Пусть каждый делает то, от чего не может отказаться и за что способен отвечать перед своей совестью. Что же касается меня, то я полагаю, что правильно понял Ганемана, когда он говорит: каждый ремесленник (тем более врач) должен в точности знать инструменты, которыми пользуется в своём деле! Это моё последнее слово по данному вопросу. На этом заканчивается публикация Гартмана в № 19 тома XLIV, с. 297. Следующая часть начинается в № 20, на с. 305. Не менее загадочное явление в нашей истории представляет собой эксцентрическое увлечение так называемой изопатией, которая своими нередко головоломными названиями способна вызвать настоящий ужас. Ганеман не признал за этим методом права на существование, и вовсе не оскорблённое самолюбие, как ему пытались поставить в вину, побудило его отвергнуть изопатию, а основанное на твёрдых доводах убеждение в том, что она неизбежно должна привести к ниспровержению столь прекрасно обоснованного им учения. Правда, он вступил в обсуждение некоторых подробностей предложения лечить изопатически и назвал господина Люкса, впервые напечатавшего кое-что об изопатии, скромным человеком, тогда как нашего доброго покойного Гросса, не желавшего уступать кому-либо право первенства в этом методе, подверг суровой критике. Вероятно, он предполагал у Гросса более значительные умственные способности, благодаря которым тот должен был самостоятельно понять несостоятельность подобных предложений. С самого начала этот вопрос был поставлен слишком остро, и уже тогда можно было предвидеть, что подобное учение долго не продержится, поскольку оно было записано и распространено без зрелого размышления. Не имея ясного представления о предмете, смешивали истинное с ложным; всякое выделяемое организмом вещество считали равноценным другим и потому в одинаковой степени пригодным для излечения наиболее сходной болезни. Псорин — это заразное вещество, которое, будучи приготовлено гомеопатическим способом и принято здоровым человеком, способно вызвать множество изменений самочувствия, — послужил толчком к созданию нового учения о лечении. Вариолин и вакцинин, хотя и не подвергались соответствующему физиологическому испытанию, были поставлены с ним на одну ступень, вероятно, не без оснований. Ведь они, подобно псорину, принадлежат к числу токсических начал, способных одинаково болезненно поражать любой организм, людей всякого возраста и пола без исключения, поскольку они всегда остаются ядами одного и того же характера и, будучи перенесены путём прививки в кожу, неизменно воспроизводят одни и те же формы заболевания. Иначе уже обстоит дело со скарлатинином и морбиллином, которые действуют то миазматически, то контагиозно и уже вследствие этого должны обладать непостоянной лечебной силой. Эта непостоянность ещё более усиливается тем обстоятельством, что на протяжении всей болезни они имеют значение лишь симптома, но никогда не представляют собой совокупности всех её проявлений. Если при чесотке, натуральной оспе и коровьей оспе реакция организма становится отчётливее лишь с образованием кожной сыпи и тогда сильнее проявляется вирулентность токсического поражения крови, то при скарлатине и кори это нередко происходит гораздо раньше высыпания. При первых заболеваниях последовательные изменения совершенно очевидны, и каждый день обнаруживает нечто характерное; при последних цикличность далеко не столь определённа, поскольку в гораздо большей степени зависит от изменяющих её побочных обстоятельств. Совершенно естественно, что вследствие этого выделяемые кожей вещества также всякий раз должны различаться и, будучи потенцированы и приняты внутрь, неизменно давать различные результаты. Впрочем, употребление подобных веществ в качестве лекарств ещё можно в некоторой степени оправдать именно потому, что они составляют часть общего болезненного процесса. Но совершенно недопустимым и, по моим понятиям, ошибочным представляется использование в качестве лекарств выделенных веществ, которые уже не могут служить даже паразитической жизни болезни (ибо именно поэтому природа болезни их и удаляет). Я считаю это столь же неправильным, как попытку вытряхивать новые препараты из лекарств, утративших своё содержимое вследствие испарения. Так появились эти несчастные препараты — холерин, медорроин, гонорроин, стюлин и тому подобные. Словом, всевозможные бесполезные вещества, выделяемые при различных болезнях, стали употреблять для лечения тех же самых заболеваний. Я вовсе не желаю представлять своё суждение как неопровержимо правильное, однако оно, пожалуй, заслуживает того, чтобы побудить научно образованных людей к самостоятельному размышлению. Тем более если принять во внимание, что при таком медицинском методе всякая наука сводится к нулю, а перед каждым шарлатаном настежь открываются все двери. Новая эпоха в истории гомеопатии наступила с учреждением Лейпцигской больницы и выступлением Грисселиха в качестве писателя по вопросам гомеопатии: началась борьба свободы убеждений с принуждением к определённой вере. Насколько первые врачи, работавшие в гомеопатической больнице, уважали и признавали дух свободы в науке, настолько же благоговение перед Ганеманом всё ещё удерживало их в известной духовной зависимости. Но и этого ему было недостаточно, поскольку он, как всем нам известно, позволял себе проявлять настоящий деспотизм по отношению к тем, кто интересовался его учением. Однако тогдашнее его поведение привело к результату, совершенно отличному от того, которого он собственно намеревался достигнуть: оно освободило долго находившихся в зависимости людей от деспотической власти. Открыто высказанное Грисселихом расхождение во взглядах встретило у них самый живой отклик, хотя им и приходилось откровенно признаваться самим себе, что лишь неприятный опыт и многочисленные разочарования привели их к той точке зрения, на которой Грисселих стоял с самого начала. Тем не менее мы не должны скрывать от себя и того, что Грисселих застал гомеопатию в иных условиях, нежели мы, которым приходилось начинать свою деятельность непосредственно на глазах учителя, в ближайшем его окружении. Ему уже было легче отделять истинное от ложного и энергично браться за несколько ослабевшие бразды дальнейшего прогресса. Силе духа Грисселиха и его неумолимой строгости мы обязаны появлением более деятельной и свободной жизни в гомеопатии. Прежние приветственные речи, обращавшиеся ко всем, кто желал быть принятым в круг гомеопатов, он нередко произносил с такой иронией, что неспособные люди легко отступали перед нею. Он пользовался этим бичом с неумолимой строгостью, и ничто не могло заставить его смягчить тон, если однажды он признавал своё суждение правильным. Вполне понятно, что столь беспристрастное высказывание своих взглядов не могло нравиться каждому, поскольку самолюбие слишком велико, чтобы человек мог легко переносить осуждение любимого детища, которое он с тревогой и любовью взращивал и лелеял. Негодующие возгласы раздавались повсюду, но бесстрашный критик ни на йоту не изменял своего поведения. Здесь не спасали ни авторитет, ни родственные связи, что он доказал на сочинении Элеоноры Вольф, урождённой Ганеман, которое приветствовал началом известной баллады Бюргера: "Ленора пробудилась на заре от тяжких сновидений..." и т. д. Своей острой критикой он очистил гомеопатию от многих примесей и защитил её от множества незрелых идей. Было бы весьма желательно, чтобы после его слишком ранней для науки смерти нашёлся человек, наделённый такими же способностями, который бесстрашно противостоял бы высокомерию и невежеству; гомеопатия от этого могла бы только выиграть. Возможно, что в начале издания "Гигеи" Грисселих ещё не был настолько хорошо знаком с новым учением о лечении, как можно было бы ожидать от человека, взявшегося за подобное предприятие. Однако он приступил к делу вовсе не столь неподготовленным, как, вероятно, полагали многие. Материал, накопившийся к тому времени, был ещё не настолько велик, чтобы человек с такими способностями не мог легко с ним справиться. Он умел без труда и уверенно отделять ложное от истинного, а искренняя любовь к гомеопатическому учению о лечении побуждала его тем деятельнее способствовать его дальнейшему развитию, что именно благодаря ему он ещё яснее осознал бессодержательность и ненадёжность прежнего метода лечения. Лишь следующее поколение поймёт всю его высокую ценность, и будущий историк сумеет беспристрастно оценить его неистощимую деятельность, которую многие из ныне живущих истолковывали как высокомерие, всезнайство, зависть и какие угодно ещё пороки. Прекрасно, конечно, прикрывать слабости ближних покровом христианской любви, однако в науке не всегда полезно поступать таким же образом с людьми, воображающими себя способными к самостоятельному творчеству. Ведь в таком случае на одного возлагают ответственность за то, в чём виновны исключительно другие. А опыт учит нас, как быстро личность со всеми её общественными и душевными качествами стирается временем и как только произведения духа сохраняются для потомства. Поэтому критика научных трудов должна быть строгой, если мы хотим предстать перед нашими потомками достойными уважения! Так думал Грисселих, и именно с этой точки зрения следует судить о его деятельности. Он подал нам хороший пример; последуем же ему с той же серьёзностью. |