Д-р Мартин Гумперт (Германия — США)

Мартин Гумперт

Ганеман: авантюрная карьера мятежного врача

Нью-Йорк, 1945

Перевод Зои Дымент (Минск)

Глава XII
Битва наций. Князь Шварценберг

В конце августа 1811 года специальная почтовая карета привезла Ганемана и его семью в Лейпциг. Он написал своему другу Беккеру в Готу:

Я думаю, ты не знаешь, что я в нескольких милях от тебя. Сапер угрожал похоронить меня под огромным крепостным валом Торгау, но я сбежал сюда. Не без Божьей воли. Но мне очень жаль своего прекрасного забытого дома с садом, в котором я много размышлял над тем, что, как я верю, пойдет на благо человечества.

Советник Шмидтген мог с помощью своего бюро по найму на Гриммайшенгассе удовлетворить любые желания относительно сдаваемых комнат, слуг, инвестиционных кредитов и имущества. Ганеман купил у него очень красивый дом под номером 147 на знаменитой Бургштрассе, которая вела от замка к церкви Cвятого Фомы. Известный под живописными названиями "Золотое знамя" и "Старый цвет", дом стоял в непосредственной близости от Цитадели, а в нескольких шагах, стоило только пройти ворота Святого Фомы, лежала открытая местность, примыкающая к знаменитому саду Райхеля, где множество семей дышало летом свежим воздухом и где каждый мог обзавестись собственным маленьким садовым участком. Там можно было получить горячую ванну за восемь грошей, если заказать ее за день у Мюллера, хозяина кафе.

Незадолго до этого Ганеман опубликовал в "Райхсанцайгере" свой план "медицинского института":

Чтобы продемонстрировать моим современникам наглядные свидетельства… что гомеопатическое искусство исцеления, совершенно новое, предлагает единственно приемлемый способ лечения — последовательнейший, простейший, надежнейший и благотворнейший — я решил открыть в начале апреля здесь, в Лейпциге, институт для дипломированных врачей, в котором буду обучать их с особой тщательностью полной гомеопатической доктрине исцеления, как тому учит "Органон", и покажу практическое применение этого учения на пациентах в присутствии моих учеников, таким образом создав для них условия, при которых они смогут практиковать это учение с любым больным самостоятельно. Шестимесячного курса будет достаточно даже для посредственных умов, чтобы начать заниматься самым полезным искусством.

"Посредственные умы" не испытывали ни малейшего желания изучать новое искусство исцеления. Ни один доктор не появился в "Золотом знамени", чтобы обучиться. Каждый день Ганеман мрачно доходил до другого конца города, до Гриммских ворот, где находился огромный княжеский колледж, который называли Черной доской, где на первом этаже размещался "Аудиториум медикум". Через стекла высоких окон с тоской и горечью наблюдал он за толпами студентов. Там они сидели год за годом, десятилетие за десятилетием, поколение за поколением, молодые люди, ловящие каждое слово профессоров, как это делал он, и приобретавшие, как был убежден Самуэль Ганеман, "разрушенную жизнь", "искаженные идеи", "окаменевшую совесть", "кривой, бесполезный, даже пагубный способ существования". Как он мог предположить, что ученики этих учителей станут когда-нибудь слушать его, неоцененного и очерненного аутсайдера искусства исцеления?

Однако Ганеман всегда черпал свою силу из неудач. Он написал на факультет заявление с просьбой разрешить ему читать лекции. Розенмюллер, декан, ответил 10 февраля 1812 года, что "врач, не связанный с университетом, хотя и может вести законную практику, это не дает ему права читать лекции; он должен прежде всего получить такое право путем защиты диссертации с оппонентом из медицинских школ, и должен заплатить факультету пятьдесят талеров, в результате чего он станет одним из нас и сможет объявить о своих лекциях в каталоге лекторов и в публичных афишах".

Теперь Ганеман каждый день сидел в мрачном читальном зале университетской библиотеки "Паулинум" — странном символическом здании, первоначально предназначенном для кладбища, в котором был похоронен Тетцель1, торговец индульгенциями. Автор "Органона" лихорадочно работал над своей диссертацией.

26 июня 1812 года, защитив диссертацию "Dissertatio historico-medica de Helleborismo Veterum" ("Медицинско-историческая диссертация о геллеборизме древних"), пятидесятисемилетний Ганеман получил право читать лекции в Лейпцигском университете. Его сын Фридрих, который к этому времени получил степень бакалавра медицины, взялся за исполнение почетной роли оппонента.

Многие ожидали сенсации от первого академического появления этого ненавистника профессоров. Аудитория была переполнена, но те, кто пришел посмеяться, зря потратили время. Слово "гомеопатия" не было даже упомянуто. К изумлению слушателей, седовласый новичок привел их к вопросу о потерянном Helleborus albus, целебную силу которого всячески расхваливал величайший фармаколог первого столетия нашей эры Диоскорид, главный военный врач императора Нерона. Со сверхъестественной эрудицией и философской точностью Ганеман продемонстрировал, что геллеборус древних был ничем иным, как Veratrum album, современным белым морозником. Слушатели пришли, чтобы разбить свои трости о спину мистической, капризной системы лечения, а вместо этого они были унесены в глубокий мир знаний, открытый для них этим странным магом. Он заново открыл божественные источники исцеления, изучая греческие, арабские и еврейские труды, и направил к ним умы своих современников2.

Ганеман, самый необычный лектор, когда-либо допущенный на медицинский факультет, не следовал традициям, подобно молодым профессорам, начинавшим карьеру с нижней ступени иерархической лестницы. Демонстрируя свои серьезные намерения и непревзойденные способности, он силой прорвался в лагерь врага. Он не искал индульгенций, которые отпускали бы грехи и открывали доступ к почестям и должностям. Он был там, чтобы позволить молодому поколению услышать голос бунтовщика, который так редко соединялся с мудростью и негибкостью возраста.

Ганеман входил в лекционный зал так же церемониально, как процессия в церковь. Он совершенно отличался от того мирного горожанина, который в сопровождении четырех дисциплинированных девочек каждый день прогуливался по городским улицам, ведя под руку свою дородную жену, а затем завершал эту маленькую прогулку большим бокалом либо белого пива "Темнитцер", либо "Мерсебургера", смешанного с сахаром и хлебом, в саду Герольда на Иоганнисгассе. Доктор-лектор теперь находился в исключительном положении, и по его мнению, каждый студент должен был заметить это и с этим считаться. Это выглядело одновременно патетическим, комическим и величественным. Человек, склонный смеяться, когда Ганеман читал лекции, мог смеяться. Человек, который хотел издеваться над вспышками гнева, мог издеваться. Но человек, который вникал и увлекался, был побежден. Только это и было важно. Один из первых учеников Ганемана, Франц Гартман3, оставил нам такое описание лекций Ганемана:

Появление Ганемана на его занятиях казалось странным: внушительный и вызывающий уважение, с прямой осанкой, просто одетый, он твердым шагом входил в кабинет: да, он сам наслаждался своими гениальными попытками привлечь к себе внимание. Подумайте о том напряжении, которое ощущалось до его прибытия слушателями в аудитории, еще не знавшими этого восторженного реформатора, или теми, кто потирал руки в ожидании извержений вулканов, о которых они слышали, и вы, по крайней мере, сможете простить наши улыбки, когда мы слышали, как открывается наружная дверь и звук его шагов слышится из соседней комнаты. Он останавливается у внутренней двери, прочищает горло, дважды поворачивает ключ в замке. Затем дверь, которая обычно закрыта, открывается, и появляется человек среднего роста, но крепкого сложения. Редкие оставшиеся волосы на голове тщательно завиты и напудрены, они внушают уважение к его преклонному возрасту, который был бы очевиден даже в том случае, если бы пудра на его седых волосах и лысеющей голове отсутствовала. Добавьте к этому прекрасное белое верхнее белье вокруг шеи и на груди, черный жилет, короткие черные панталоны и высокие черные блестящие сапоги с отворотами на шнуровке, доходящей до нижних пуговиц панталон. Над сапогами виднелись превосходные белые чулки. Подумайте об этой фигуре, которая отмеряет свои шаги, делает почти незаметный кивок головой в знак приветствия и еще через три шага достигает профессорского стула. Подойдя к стулу, возле которого стоит маленький столик, лектор с патетическим достоинством садится, при этом полы его фрака вздымаются быстро кверху. Он открывает книгу, достает часы и кладет их на стол, затем снова прочищает горло и читает выбранный параграф. Он читает его обычным голосом, но во время своего последующего объяснения все более входит в экстаз: глаза его сияют и сверкают, краска заливает лицо и лоб. Я спрашиваю: как мы могли сохранить серьезность перед таким испанским grandeza (исп. величием. — Прим. перев.), которое проявляется каждый раз одинаково? И мы были юными, когда люди склонны все высмеивать и не щадить даже старость.

Дважды в неделю, по средам и субботам, Ганеман с присущей ему самоуверенностью обеспечивал эту потеху университетским студентам-медикам.

Но разве не объявили Гарвея психически больным после открытия им кровообращения? Не был ли Гален изгнан из Рима своими профессиональными коллегами? Ганеман чувствовал себя связанным тем примером, который явили эти святые искусства исцеления. Блуждающий отшельник, затворник в кругу своей большой семьи, доктор ранее всегда был завален письмами и просьбами слепо преданного стада пациентов, а теперь в праздничном одеянии и торжественном настроении он пошел по дороге навстречу миру, солдат Армии спасения, бьющий в барабан о горькой серьезности своего дела.

Возможно, не случайно почти все его немногочисленные ученики, которые последовали за этим барабаном, первоначально изучали теологию и перешли в медицину лишь по зову барабана. Они принесли Ганеману веру, мужество убежденности и рвение, которое он от них требовал. Гомеопатия стала их судьбой.

Высмеиваемые и попрекаемые своими друзьями-студентами, преследуемые и ненавидимые своими учителями, они получили профессию гомеопата на улицах Лейпцига как нечто сходное с проказой. Люди показывали на них пальцем, экзаменаторы заваливали их на экзаменах. Их преследовали оскорбительными расследованиями и обвинениями. Профессор Кларус4, саксонский гигант медицины и смертельный враг нового движения, преследовал их с чудовищной неприязнью. Они сплотились, они стали одной большой семьей; Ганеман заботился о них как о своих собственных детях. Вечер за вечером проводили они в его доме. Он был ненасытным отцом. Он нуждался в сыновьях.

Каким прекрасным был отдых, который он мог себе позволить, когда после восьми часов вечера надевал маленькую шапочку и усаживался в кресло в халате, скинув башмаки, с трубкой в руке и стаканом легкого белого пива на столе! Было так интересно наблюдать, как он распаляется, рассказывая о процедурах старых врачей у постели больного. Он снимал и надевал свою маленькую шапочку, лицо его сияло, и он выпускал такие клубы табачного дыма, что за ними было не разглядеть его самого. Когда он начинал рассказывать о своей глубоко впечатляющей жизни и упоминал о некоторых эпизодах, его трубка часто гасла, и тогда срочно требовалось, чтобы одна из дочерей разожгла ее вновь.

В этой смешанной атмосфере трагического эмоционального возбуждения и сердечной веселости гомеопатия укоренилась как движение. Это была странная, специфическая саксонская смесь. Даже сегодня жители Саксонии по-прежнему считаются весельчаками, но даже сегодня они самые неприятные и упорные борцы, которые могут сломаться, но не согнуться. Ни в одной стране нет такого числа суицидов, как в Саксонии.

Христиану Готтлибу Карлу Горнбургу, одному из первых учеников Ганемана, выпала нелегкая судьба. В детстве он вынужден был зарабатывать пфеннинги, для чего пел в хоре и участвовал в уличных процессиях, добавлял к этому денежные призы в гимназии (он там был лучшим учеником) и так помогал родителям. В 1813 году в возрасте двадцати лет он начал изучать теологию в Лейпциге. Горнбург познакомился с Ганеманом и навсегда попал под его чары. Этот молодой человек, студент-медик, отличался уверенностью, приветливостью и достоинством прирожденного врача. Пациенты находили его через непогрешимое шестое чувство отчаяния и хватались за его руку помощи. Когда он на праздники посещал родной город, ему приходилось уезжать под покровом ночи, иначе земляки никогда бы его не отпустили.

Однако его самоуверенные манеры оскорбляли факультет. Его насмешливые и презрительные замечания и колкие остроты передавались из уст в уста. Он превозносил Ганемана и его учение при каждом удобном случае. Возмущенные профессора превратили его экзамен на степень бакалавра в мучение. И его собственное презрение росло и превращалось в ненависть. Всемогущий Кларус следил за ним и часто наказывал за самовольную медицинскую практику. Было устроено так, что он провалился на государственном экзамене. Он сдавал этот экзамен повторно и провалился опять. В Гиссен и Марбург были отправлены предупреждения, чтобы не дать ему пройти экзамен там. Горнбург не покорился. Хотя ему не удалось стать врачом, он знал, как лечить больного! Пока Кларус бесновался, репутация молодого бунтаря росла.

Гомеопатические лекарства Горнбурга были конфискованы. В туманный ноябрьский день в 1819 году странная "похоронная" процессия двигалась между рядами меланхолическими рядами могил на кладбище Св. Павла. Судебный секретарь с напыщенным видом шагал по лужам, а судебный курьер шел за ним и нес тяжелый ящик. По распоряжению Высокого суда университета все гомеопатические лекарства подлежали захоронению in absentia (лат. в отсутствие обвиняемого лица. — Прим. перев.), то есть захоронить требовалось арестованные безвинные бутылочки и тинктуры. Какая злонамеренная и трогательно бессильная процедура! Это был символический акт, соответствовавший духу средневековья.

Раз за разом Горнбург должен был представать перед полицией и судом, чтобы защищаться от обвинений врачей и фармацевтов. Он давно забыл, как смеяться. Он превратился в ожесточенного измученного рано состарившегося человека. Но он все еще обладал силой исцелять.

В 1831 году ему на шею была наброшена петля. Один из его пациентов, страдавший от плеврита и не получивший облегчения, отправился за лечением к Кларусу и умер через девять дней. По обвинению, выдвинутому Кларусом, против Горнбурга было возбуждено уголовное дело. В течение двух лет его непрерывно допрашивали. После этого неописуемого мученичества был вынесен, наконец, приговор: Горнбург был приговорен к двум месяцам тюремного заключения за "нелегальное целительство и воспрепятствование научному лечению", что привело к смерти пациента. 28 января 1834 года этот сломанный человек умер от сильного кровотечения.

Руины его жизни иллюстрируют безжалостный фанатизм, с которым обе стороны сражалась за гомеопатию и против нее. Он не был ослаблен ужасающим сигналом тревоги другой битвы, которая за несколько дней должна была наполнить Лейпциг дымом, кровью и криками муки.

Кружок молодых людей вокруг Ганемана превратился в "Союз испытателей", напряженная и кропотливая работа которого была призвана создать основу для шести томов "Чистой Материи медики". Книги появились между 1811 и 1826 годами. Между тем земля вокруг Лейпцига дрожала, и судьба Европы решалась у городских ворот.

В России Наполеона сразила молния, а в Лейпциге его догнал гром. После провала переговоров летом 1813 года в Дрездене и Праге, к нему подобрались три большие армии. Блюхер5 и Гнайзенау6 стояли в Силезии, на севере был Бернадотт7, популярный генерал, который недавно был выбран кронпринцем Швеции, с Бюловым8 и Таунтциеном9, а основные силы, возглавляемые императорами Австрии и России и королем Пруссии, продвигались под предводительством князя Шварценберга10 к Дрездену из Праги.

В августе того года рев пушек зазвучал по всей Саксонии. Сотни тысяч солдат как стаи саранчи разграбили урожай и землю, в которой они вскоре должны были найти свои могилы. Вскоре университетская церковь в Лейпциге была заполнена ранеными. Захваченные в плен пруссаки, русские и австрийцы были заключены в огромные лагеря. Улицы города были забиты лошадьми, телегами и войсковым транспортом. В середине сентября разбитые войска маршала Нея11 влились в город. Вдоль всех улиц и на рынке группами лежали искалеченные люди — томящиеся, умирающие беглецы, чей бой отныне был только со смертью. В военных госпиталях сотни больных и раненых умирали каждый день. За городом пожары в подожженных деревнях освещали небо подобно летней молнии, а непрекращающиеся дожди сделали дороги непроходимыми. В самом городе запасы продовольствия сокращались с каждым часом, люди просыпались по утрам и ложились спать вечером под гром пушек. Несмотря на все это, печальнейшая из лейпцигских ярмарок была открыта на Михайлов день. Дороги были перекрыты, и вряд ли хоть одна иностранная фирма прислала сюда свои экспонаты. Не хватало места для палаток. Жуткие слухи держали поодаль и самых смелых.

Никогда не было такой ветреной и мокрой осени, как в 1813 году. Улицы Лейпцига были настолько грязными, что пройти по ним было практически невозможно, и даже места для прогулок, протоптанные лошадиными копытами, были густо покрыты грязью. Огромные стада крупного рогатого скота были загнаны в город. Ворота были закрыты. За каждым проезжавшим фургоном с хлебом для деревень следовали голодные толпы; они осаждали хлебные магазины, у дверей которых выставляли охранников. 14 октября 1813 года Наполеон в сопровождении короля Саксонии прибыл к Лейпцигу. Император остановился неподалеку от города. Он сидел на обычном складном стуле за столом, к которому булавками была прикреплена карта. Рядом горел костер, и император часто ворошил угли ногами. Он яростно курил, ходил вперед-назад и снова усаживался на свой складной стул. Он читал депеши и отдавал письменные распоряжения своему адъютанту.

Ночью поднялся ветер, достигший силы урагана, он срывал крыши с домов и валил могучие деревья. 16-го слухи о победе императора распространились по городу. Звон колоколов сливался с ревом пушек. Фридрих Август, король Саксонии12, непоколебимый вассал Наполеона, посетил благодарственную мессу.

Затем звон колоколов резко прервался. Раненые люди, требуя еды и воды, ворвались в ворота. Пик битвы пришелся на 18-е. Пули пронзали стены домов, на Брюле вспыхнул пожар, достопочтенные граждане были охвачены паническим страхом. 19-го толпы отступающих французских солдат блокировали Ранштадтские ворота. Наполеон поскакал туда, но добраться не смог — там не было места даже для императора. Он торжественно входил в город, но теперь побежденным должен был найти выход. Ему пришлось повернуть и покинуть город через ворота Святого Петра. На улицах не было жителей: они сидели, дрожа, в подвалах, и слушали, как над головой рушатся крыши. В полдень ужасный взрыв потряс весь город: за Наполеоном был взорван Элстерский мост. Слишком рано. Тысячи французов утонули в грязных водах. Союзники штурмовали ворота. Победители маршировали под звуки ликующей музыки. Их монархи и фельдмаршал князь Шварценберг были во главе колонн.

Кошмар закончился, но страдания усилились. Ни хлеба, ни мяса, ни пива! Несчастные раненые французы умирали на улицах, им невозможно было помочь. Только 21-го сельчане рискнули появиться в городе. Они продавали щепотку соли за три гроша и небольшой кусочек масла за десять грошей. Постепенно люди собрали раненых, собрали тела мертвых. Понемногу восстановили порядок. Король спешил назад после короткого периода плена в Фридрихсфельде возле Берлина. Грохот пушек все больше отдалялся.

Эпидемии — гиены войны. В Лейпциге вспыхнул особенно опасный тиф. Опустошения на полях битв, бедствия иностранных войск, рост цен и потрепанные нервы создали плодородную почву для болезней и катастроф. У докторов было много работы. Больницы были переполнены. В каждом доме был больной. Когда смерть на пороге, воля к жизни удваивается. И теперь страх смерти не покидал улицы и площади Лейпцига. Ганеман стоял у сотни постелей. Он разработал специальное лечение, которое объяснил в небольшой брошюре, названной "Лечение распространенного тифа, или больничной лихорадки". Для первой стадии заболевания он рекомендовал белую брионию и сумах, для второй — белену. Как бы ни относилась современная терапия к такому лечению, в любом случае он вредил меньше, чем его коллеги, причем из его 180 пациентов умер только один, истощенная старая женщина. Это был несомненный успех! Конечно, этот успех был не в силе успокоить гнев "круга" непреклонных ученых мужей, но он должен был произвести впечатление на больных и страдающих! Репутация Ганемана в городе росла пропорционально количеству достопочтенных граждан, которым он спас жизнь, несмотря на их болезни.

Итак, теперь Ганеман жил жизнью очень занятого врача. Он возделывал поле немощи, вспахивал плоть и кости с помощью инструментов и лекарств, пожинал плоды выздоровления или ухудшения, сталкивался с благодарностью и неблагодарностью, как получится. С фанатичным рвением коллекционера он превращал небольшое выражение дискомфорта у пациентов и тончайшее изменение жизненных ощущений в составные опыта, который помогал ему открыть путь к неизвестному. Количество лекарственных проявлений, которые он отмечал и записывал, росло изо дня в день. В то время как первое издание его "Чистой Материи медики" содержит информацию о 650 проверенных реакциях на белладонну, это число выросло до 1422 во втором издании. Точно так же цифры для нукс вомики выросли с 961 до 1267, а 1073 упоминания в первом издании, относящихся к пульсатилле, превратились в 1163 во втором.

Этот метод гомеопатической практики остается уникальным психическим явлением. Он выходит далеко за границы того, что может быть изучено, и требует почти восточной способности к восприятию и концентрации. Любой, кто придерживается этого самого разумного из всех практических методов, вполне может приобрести репутацию мистика. Каждый экстремальный опыт и все экстремальные мысли ведут к опасной границе метафизики. Ганеману не всегда удавалось избежать этой опасности. Способность среднестатистического человека углубляться во что-либо незначительна. Основное обвинение, выдвигаемое против гомеопатии, можно объяснить сложностью лечения и дискредитацией ее вследствие лени и легкомыслия менее достойных учеников. В одном из своих сочинений Ганеман описывает трудное и важное проведение лекарственных испытаний на себе. Помимо своей основной цели, они служат средством обучения гомеопатическому мышлению:

Избегая всех посторонних лекарственных воздействий и беспокоящих влияний страсти в течение всего того времени, что он занят таким важным делом, испытуемый должен максимально сосредоточить свое внимание на всех изменениях состояния, возникающих у него после принятия лекарства, дабы он смог наблюдать их с постоянно увеличивающейся осознанностью и ясностью и честно их записывать.

Для Ганемана пот, лихорадка, жара, головная боль, боль в горле, кашель, боль в животе и потеря аппетита были сложными и неиспользуемыми понятиями; они открывали перед ним неизвестные лекарственные континенты, которые сначала нужно разведать и определить на всех уровнях и при всех обстоятельствах:

Продолжая это тщательное обнаружение всех изменений состояния, которые происходят с ним снаружи и внутри, наблюдатель приобретает способность отмечать все ощущения, будь они весьма сложными, а изменения совершенно незначительными, и записать в подходящих и подробных выражениях то, что стало ему ясно.

Только так должен поступать новичок, чтобы провести чистые, правильные и непрерывные наблюдения, так как он знает, что не станет обманывать себя, и что никто не скажет ему нечто, что не соответствует действительности, и знает, чтó он сам чувствует, видит и отмечает, что происходит с ним снаружи и внутри. Таким образом, он обретет опыт в искусстве наблюдения за другими. Правда в том, что только истинный наблюдатель может стать подлинным целителем.

Ганеман настоятельно требовал такой высокой степени медицинской преданности и профессиональной добросовестности как от себя, так и от других. Он был готов принести любую жертву и принять ее последствия. Не как мученик, а как боец! Он всегда относился с необычной строгостью и гневом к необдуманным действиям. Это можно увидеть в его битве по поводу холодных компрессов, которая велась с профессором Дзонди.

В 1816 году Дзонди опубликовал в "Альгемайне анцайгер дер дойчен" трактат "Единственное средство для быстрого и безболезненного лечения ожогов любого вида". Но что представляло собой это волшебное средство?

"Холодная вода, и только она, — заявил профессор, — применяемая целенаправленно, оказывает быстрое, надежное и безболезненное излечение от любого вида ожогов, и на целебную силу ее можно всегда положиться".

Ганеман не был тем человеком, который мог позволить себе пройти мимо такого прославления дьявольского принципа Contraria contrariis. Вскоре он ответил:

Убедительно показано в экспериментах, которые легко повторить, что как раз противоположное холодной воде средство заживляет ожог быстрее всего.

Ганеман защищал горячий винный спирт или скипидарное масло. Так началась язвительная и непрекращающаяся литературная вражда, которая затянулась на годы. Она распространилась за пределы простой переписки. После того как Дзонди поставил пятьсот золотых талеров на свое лечение, полемика приобрела спортивный характер. Но в конце концов ярый энтузиаст холодной воды вернулся к испытаниям средневековья, выдвинув следующее фантастическое предложение

Пусть каждый из нас получит ожог горячим железом на руке и… потом применит свое средство… Пусть каждый выберет свидетелей, и пусть каждый, кому это любопытно, получит возможность наблюдать.

Ганеман отверг этот варварский метод получения доказательства (который, однако, если будет официально признан, сможет в немалой степени способствовать раннему разрешению научных споров!). Дзонди стал триумфатором из-за отказа своего соперника публично включиться в такое испытание. Сегодня каждый ребенок знает, что Дзонди ошибался, и что холодная вода — последнее средство лечения, которое может быть применено к ожогам. Но эта трагикомическая глава "жара или холода" еще не закончилась. Хотя тончайшие процессы химии человеческого организма уже не являются для нас загадками, и существует единое мнение относительно воздействия на организм смещения баланса ионов, не существует медицинского согласия по вопросу о том, предпочтительны ли горячие или холодные компрессы в тех или иных случаях. В 1934 году д-р Браухле, глава госпиталя в Присснице и, следовательно, человек, который должен знать об этом определенно, написал длинный трактат для научного журнала и завершил заявлением, что "на вопрос 'горячий или холодный' наука ответить не может, а ответят лишь врачебные умения и опыт у постели больного".

Между тем Ганеман продолжал свои ежедневные прогулки рядом с древней городской стеной. Одетый в темный сюртук и короткие панталоны и обутый в высокие сапоги, он важно и с достоинством вел Генриетту через толпу горожан и профессоров (часть которых все еще носили сетки для волос и туфли с пряжками из прошлого века), а также пышно наряженных военных саксонских полков, носивших гусарские доломаны, обшитые тесьмой бриджи, высокие драгунские сапоги и звонкие шпоры. Его сопровождали строго воспитанные дочери, которым не позволяли брать уроки танцев и которые должны были слушаться каждого слова отца. Он ненавидел буйство и любое нарушение традиций пристойного поведения. Даже сердечность часов досуга выглядела как некая церемония, соответствующая правилам.

Генриетта была полновластной хозяйкой дома. Ганеман сидел в кресле и курил длинную турецкую трубку, остававшуюся единственной непоследовательностью в его "гигиеническом" образе жизни. Правда, он носил халат с веселым цветочным рисунком, желтые тапочки и вечную черную бархатную шапочку. Он не пил ничего, кроме воды, молока и белого пива. Вместо декоративного секретера (который хорошо сочетался бы с халатом) он использовал обычный крупный квадратный стол: здесь располагались четыре больших журнала, в которые он с характерной тщательностью записывал своим мелким почерком истории и проблемы каждого пациента.

Ганеману было чуть за шестьдесят. Глаза его не были столь живыми, как прежде. Пульс становился тяжелее. Иногда он спрашивал себя, не остались ли все его достижения в прошлом, не окаменела и не утратила ли его жизнь краски ежедневной монотонности? Оставшись один, он начинал копаться в старых картах и атласах, хранившихся с его юности: интерес к путешествиям всегда был жив в нем, и его палец начинал слегка дрожать, когда он касался далеких берегов, которые никогда не видел.

Несмотря на сентиментальное настроение, он мог жестко и беспощадно вмешиваться в жизнь своих учеников. Когда Ганеман обнаружил, что один из его талантливых молодых студентов живет в свободном союзе с хорошенькой и любящей развлечения девушкой, он внезапно отказал парню в посещении своего дома. Что касается самого Ганемана, то все его стремления к путешествиям, ограниченные осознанием долга, были связаны с кружением по родной Саксонии, сделавшего его исследователем берегов Эльбы. Если бы он был новым Дон Кихотом, его Росинантом была бы местная почтовая карета, а Санчо Пансой стала бы Генриетта...

О Генриетте, однако, можно было бы сказать больше, и на самом деле о ней рассказал барон фон Брунов, который был свидетелем домашней жизни доктора. Этот друг семьи писал:

Ганеман требовал от своих детей строгого подчинения, но как муж он был далек от того, чтобы сосредоточить власть в своих руках. Его высокая и дородная жена, принесшая ему много горьких часов, как Алиса Фрей известному художнику Альберту Дюреру, оказывала на него самое пагубное влияние. Именно она отрезала его от общества и настроила против коллег-врачей. Именно она сеяла раздор между ним и его верными учениками, если они не относились с величайшим уважением к фрау Доктор. Тем не менее Ганеман привык считать сварливую Ксантиппу, находившую удовольствие в настоящих бурях в доме, "благородной спутницей моей профессиональной жизни".

Примечания автора сайта

1 Тетцель (Тецель) Иоганн (1455 или 1460–1519) — настоятель доминиканского собора в Глонау. Был известен широкой продажей индульгенций, отпускавших любые грехи за определенные суммы денег. Эта практика стала предметом ожесточенной критики Мартина Лютера.
2 Подробнее об этой диссертации Ганемана см. статью д-ра К. Ланга "Четыре медицинские диссертации Самуэля Ганемана (1755–1843)".
3 Гартман Франц (1796–1853) — изначально как и Христиан Горнбург (см. далее), с которым он жил в одной комнате, был студентом-теологом, под его влиянием перешел на медицинский факультет и изучал гомеопатию под руководством Ганемана. Получил диплом врача в Университете Йены в 1819 году, после чего вернулся в Лейпциг, где практиковал гомеопатию, не имея официального разрешения на медицинскую практику, поскольку был выпускником другого университета. Из-за преследований Ганемана и гомеопатов в целом (см. следующую главу) вынужден был покинуть Лейпциг в 1821 году, в том же году успешно прошел коллоквиум на признание диплома в Дрездене и начал врачебную практику в саксонском городке Чопау. В 1825 году вновь поселился в Лейпциге, в котором жил до самой смерти. Принимал активное участие в работе лейпцигского гомеопатического общества, был автором многочисленных публикаций в гомеопатической периодике и нескольких брошюр по разным аспектам гомеопатии.
4 Кларус Иоганн Христиан Август (1774–1854) — известный немецкий анатом и хирург, с 1803 по 1820 гг. — доцент анатомии и хирургии, с 1820 по 1848 гг. — профессор клинической медицины Лейпцигского университета и старший врач в госпитале Якова, в 1836–37 гг. — ректор Лейпцигского университета.
5 Блюхер Гебхард Леберехт фон (1742–1819) — прусский фельдмаршал, участник Наполеоновских войн, командующий прусскими войсками в сражениях после возвращения Наполеона.
6 Гнейзенау граф Нейдхард фон (1740–1831) — прусский генерал-фельдмаршал эпохи Наполеоновских войн, начальник штаба Блюхера в 1813–1815 гг.
7 Бернадот Жан-Батист Жюль (1763–1844) — маршал Империи, участник революционных и Наполеоновских войн, основатель шведской королевской династии Бернадотов, король Швеции и Норвегии с 1818 г. В 1810 г. был избран кронпринцем Швеции, в 1813–1814 гг. во главе шведских войск сражался против Наполеона на стороне Шестой антинаполеоновской коалиции.
8 Бюлов Фридрих Вильгельм фон (1755–1816) — прусский генерал от инфантерии, участник Наполеоновских войн.
9 Таунтциен Богислав Фридрих Эммануэль фон (1760–1824) — прусский генерал эпохи Наполеоновских войн. Его именем названа улица в Берлине (Таунтциенштрассе).
10 Шварценберг Карл Филипп цу (1771–1820) — князь, австрийский фельдмаршал и президент гофкригсрата (с 1814 г.). Главнокомандующий союзных войск, сражавшихся с Наполеоном в Битве народов у Лейпцига.
11 Ней Мишель (1769–1815) — знаменитый французский маршал эпохи Наполеоновских войн.
12 Фридрих Август I, король Саксонии (1750–1827) — курфюрст Саксонский (до 1806 г.), затем король Саксонии. С 1806 по 1813 гг. был союзником Наполеона. В сражении у Лейпцига был взят в плен.

глава одиннадцатая книги о Ганемане Глава одиннадцатая   Оглавление книги Гумперта Оглавление   Глава тринадцатая Image