Д-р Махендралал Сиркар (Индия)
Махендралал Сиркар

История моего перехода в гомеопатию

The Calcutta Journal of Medicine 1902; XXI, 7:267–277


Перевод под ред. автора сайта
Сиркар Махендралал (1833—1904) — индийский врач и ученый, один из крупнейших деятелей гомеопатии в Индии XIX века, основатель (1868) и бессменный редактор "Калькутта джорнэл оф медисин", основатель (1876) Индийской ассоциации содействия развитию науки.

Оригинал здесь





Думаю, рассказ о том, как я обратился к гомеопатии, может оказаться небезынтересной страницей истории гомеопатии в Индии.

На предварительном собрании, посвященном учреждению медицинского общества как отделения Британской медицинской ассоциации, состоявшемся 27 мая 1863 г. в доме ныне покойного д-ра Чакербатти, я, внося резолюцию, выступил с речью, в которой презрительно отозвался о гомеопатии как об одной из многочисленных систем шарлатанства. Я утверждал, что своим возникновением и временными успехами такие системы обязаны врачам официальной медицины, которые упускают из виду несколько обстоятельств: не все болезни излечимы; при многих заболеваниях наше вмешательство ничего не дает, и порой лучше предоставить больного самому себе и природе; наконец, когда мы оставляем пациентов, на наше место приходят знахари и шарлатаны и нередко добиваются излечений, которые мы, не исключено, сами задерживали.

Таким образом, я, как и мои собратья по профессии, ненавидел и обличал гомеопатию — пожалуй, яростнее всех. Как и они, я ничего о ней не знал, кроме карикатурного изображения, созданного ее ортодоксальными противниками. Этого искаженного представления, возникшего из искаженного изложения системы и подкрепленного кажущейся нелепостью закона подобия и бесконечно малой дозы, мне было вполне достаточно, чтобы считать оправданным свой отказ читать труды по гомеопатии, написанные гомеопатами, то есть людьми, которые на практике исследовали ее притязания и убедились, что они основаны на фактах.

Презрительное упоминание гомеопатии в той речи попалось на глаза ныне покойному бабу Раджендру Датту, самому выдающемуся из немногих людей без медицинского образования, вставших на защиту этой презираемой и преследуемой системы. Миллионер, действовавший совершенно бескорыстно, он в начале своей деятельности был одним из главных проводников европейской аллопатической медицины. Но та же бескорыстность, соединенная с острой проницательностью, позволила ему увидеть превосходство гомеопатии над господствовавшей медицинской системой. Он взялся за гомеопатию с присущей ему серьезностью и делал все возможное, чтобы распространять ее благотворное влияние среди своих сограждан в Калькутте. Добиваясь излечений, некоторые из которых были одними из самых блестящих в летописи гомеопатии в Индии, он сумел обратить к ней нескольких весьма умных и образованных людей, среди них покойного пандита Ишвара Чандру Видьясагара. Но на профессиональных врачей, большинство которых были его друзьями, а некоторые были обязаны своим продвижением его усилиям, он не только не сумел повлиять, но наоборот, они начали смотреть на него как на человека, потерявшего рассудок и испорченного одним из самых дерзких и вредоносных видов шарлатанства.

Однако такое отношение друзей-врачей не отвратило его от избранного пути. На основании личного опыта он был настолько убежден в истинности гомеопатии, что не сомневался: эти убеждения можно передать любому врачу, если только тот согласится его выслушать и наблюдать его случаи. Прочитав мою речь, он, как позднее мне рассказывал, увидел в ней нечто, давшее ему надежду, что, наконец, найден профессиональный врач, которого можно будет привлечь на свою сторону, то есть на сторону истины, если только удастся на время заставить его отложить профессиональную гордость.

Эта надежда, по всей вероятности, так и осталась бы несбывшейся, если бы не чистая случайность. Бабу Раджендра Датт неустанно старался обратить меня, но я с упрямством, свойственным глубоко укоренившемуся предубеждению, отвергал все его доводы и отказывался даже наблюдать его случаи, ссылаясь на то, что не могу позволить себе тратить время и ронять профессиональное достоинство, наблюдая больных под руководством человека без медицинского образования.

Пока между нами шла эта борьба, один мой знакомый, неврач и противник гомеопатии, передал мне для рецензии гомеопатическую брошюру для журнала, одним из редакторов которого он был. Это была "Философия гомеопатии" Моргана. Я решил, что представился отличный случай разгромить гомеопатию и заставить бабу Раджендру замолчать. Это была первая книга о гомеопатии, которую я снизошел прочесть, и я думал, что рецензию на нее напишу в два счета. Но каково же было первое впечатление после беглого просмотра? Я понял, что не смогу должным образом рецензировать ее, не прочитав вторично. После второго, внимательного чтения мне пришлось признать, что о системе, которая утверждает, что основана на фактах и смело призывает обращаться к фактам, нельзя и не следует судить на одних априорных основаниях. Но как добраться до фактов? Иного выхода, кроме как обратиться к бабу Раджендру, у меня не было. Он был единственным практиком, случаи которого я мог наблюдать, и теперь, хотя он и не был врачом, я уже не колебался пожертвовать профессиональным достоинством и решил стать как бы его клиническим помощником, чтобы добраться до истины, которая, как мне казалось, жизненно важна и для профессии, и для человечества в целом.

Прежде чем сделать этот шаг, я поставил бабу Раджендру условие. Я сказал ему, что, поскольку считаю его излечения результатом строгого режима, который он назначает, а не действия его бесконечно малых "пустышек" — крупинок или капель, то соглашусь наблюдать случаи вместе с ним лишь при условии, что некоторое время он будет ограничиваться строгим режимом для пациентов и не назначать лекарств до тех пор, пока дальнейшее выжидание не станет опасным. Он охотно согласился. Как ни странно, к его неудовольствию, несколько больных действительно выздоровели на одном режиме, без всякого лекарства. Но мой триумф продолжался недолго: другие случаи не поддавались, и мне пришлось согласиться на применение его лекарств. Очень многие выздоровели, а неизлечимые получили облегчение. Это потрясло меня; действенность была слишком очевидна, чтобы ее отрицать, и я, конечно, против собственной воли, был вынужден сам применить эти лекарства в случаях, которые не поддавались моему обычному лечению. К моему огорчению, результат граничил с чудесным, если не с чудом.

Эти испытания начались в 1865 г., и в течение года во мне укрепилось убеждение, что гомеопатия вовсе не тот обман и шарлатанство, каким я ее считал. Чтобы убедиться в правильности применяемых разведений, я собственноручно приготовил некоторые лекарства и, как уже говорил, был поражен их действием при назначении согласно принципам системы. В этой системе была истина, и дальнейшее сопротивление и противодействие ей означало бы, как мне представлялось, сопротивление и противодействие истине. А поскольку эта истина непосредственно касалась моей профессиональной жизни и поскольку я принадлежал к профессии, священный долг которой использовать всякое средство для излечения болезни, облегчения страданий и продления жизни, я счел своим долгом представить свой опыт коллегам.

Первым делом я робко сообщил о своих изменившихся убеждениях одному из профессоров моего колледжа, который очень благоволил ко мне и в студенческие годы, и позднее, и по чьему отеческому настоянию я решился держать экзамен на степень доктора медицины. Он пришел в ужас, узнав, что меня каким-то образом потянуло к ненавистной системе. Однако он был уверен, что по мере накопления и созревания опыта я увижу всю ее нелепость. Он говорил так убежденно, что я почти и сам в это поверил. Но дальнейший опыт лишь укреплял мои убеждения, и я уже не осмеливался встречаться с ним. Спустя какое-то время, вероятно, не менее шести месяцев, мы случайно встретились на одной улице. Он остановил экипаж и подозвал меня. Первым его вопросом было: "Почему вы так давно меня не навещали? — Просто потому, — ответил я, — что мои убеждения относительно гомеопатии благодаря расширившемуся опыту стали еще крепче, и я не рассчитывал встретить у вас сочувствие. — Я всегда вам сочувствую. Вы совершили ошибку. Вы подающий надежды человек, перед вами блестящие перспективы. Придет время, когда мы будем приглашать вас на консультации. Я надеюсь, что со временем ваша ошибка исправится. Советую пока не спешить открыто заявлять о своих убеждениях. Если вы это сделаете, вам придется пожалеть". Таков был, в сущности, смысл его слов. В те дни профессора живо интересовались своими учениками и по-настоящему любили их, а почтение учеников к профессорам было безграничным.

Я последовал совету, данному с такой добротой и сердечной теплотой, но продолжал опыты, ставшие для меня необходимостью. С каждым новым испытанием то, что я считал истиной гомеопатии, становилось для меня все очевиднее. Дольше держать эту истину при себе означало бы, как я считал, трусость, худшую, чем преступление. По простоте душевной я думал, что члены нашей медицинской ассоциации, приветствовавшие меня, когда я по неведению поносил гомеопатию, по крайней мере внимательно выслушают меня теперь, когда я выступлю в ее пользу, опираясь на личный опыт. И действительно, меня внимательно слушали, когда на четвертом ежегодном собрании ассоциации в феврале 1867 г. я прочитал доклад "О предполагаемой неопределенности медицинской науки и о соотношении между болезнями и их лечебными средствами". Началось обсуждение, которое шло в самом спокойном и сдержанном тоне, как при обсуждении других вопросов и на других заседаниях. Члены собрания вели себя так, как и подобает представителям научной профессии, пока один из них, военно-морской хирург, вероятно утомленный царившим спокойствием, внезапно не поднял настоящую бурю, всего лишь выразив удивление тем, что собрание обсуждает гомеопатию вместо того, чтобы с презрением отвергнуть ее, и обращается с гомеопатом как с коллегой вместо того, чтобы изгнать его из ассоциации и из зала.

Эти слова произвели магическое действие. Все присутствовавшие разделили удивление достойного защитника ортодоксии. Настроение собрания изменилось мгновенно. Спокойствие и трезвость научного обсуждения под ударом этих слов тотчас сменились раскаленным рвением в защиту так называемой рациональной медицины и законной профессии. Даже некоторые из приглашенных на собрание непрофессионалов заразились этим огнем. Если бы не вмешательство одного из секретарей, ирландца, собрание с триумфом изгнало бы провинившегося члена, который еще минуту назад был вице-президентом. Бенгальское отделение, если уж ни в чем другом, то в нетерпимости вполне сравнялось с головной ассоциацией. Сцена была в высшей степени драматической и до сих пор живо стоит у меня перед глазами. Некоторое представление о ней дал очевидец в одной из газет, и я ограничусь ссылкой на его рассказ вместо собственного описания, тем более что намереваюсь переиздать свой доклад вместе с отзывами печати о нем и о событиях на собрании. Как будет видно, пресса единодушно осудила нетерпимость и высказалась за терпимость в научных вопросах.

После собрания разгорелась довольно значительная и неприглядная перепалка из-за того, кому должна принадлежать рукопись моего доклада. От меня безапелляционно потребовали передать ее секретарям, поскольку она якобы являлась собственностью ассоциации. Я возразил и указал, что, будучи первым секретарем ассоциации на протяжении трех лет со дня ее основания, твердо знаю: такого правила не существует и никогда прежде от авторов не требовали оставлять тексты докладов, прочитанных на наших заседаниях. Когда стало ясно, что я не столь послушен и покорен, как они думали, или по крайней мере не так легко поддаюсь принуждению, как они рассчитывали, один из членов, сыгравший на собрании вторую скрипку, попросил передать рукопись ему. После долгих колебаний я согласился, но предварительно сказал, что отдаю ее ему как другу, а не как должностному лицу ассоциации. Последующие события показали, что мои колебания были оправданны. Рукопись удалось получить обратно с большим трудом и лишь после угрозы прибегнуть к закону. Если бы я так настойчиво не требовал ее вернуть, она никогда не увидела бы света. Доклад был написан сразу набело, и у меня не было даже черновой копии. Кроме того, мне хотелось, чтобы он был опубликован именно таким, каким был, без малейшего изменения, чтобы публика сама могла увидеть, какова была моя действительная позиция и на каких ничтожных основаниях меня осудили и сделали изгоем.

Изгоем я действительно стал уже на следующий день после собрания. Молва разнеслась как лесной пожар: я потерял рассудок, поддался чарам бабу Раджендры Датта и примкнул к одному из худших и нелепейших видов шарлатанства, когда-либо существовавших на свете; я забыл математику и теперь верю, будто часть больше целого. Мои пациенты, число которых было немалым и которые прежде полностью мне доверяли, сожалели, что я отказался от прежних убеждений, и один за другим покидали меня. Практика исчезла внезапно и полностью. В течение шести месяцев мне почти некого было лечить. Перестали приходить даже те, кто прежде каждое утро бесплатно получал у меня советы дома, а если кто-то, не получив помощи в других местах, все же являлся, то только затем, чтобы просить дать ему мои прежние лекарства, а не новые. Мой старый учитель, ныне покойный бабу Тхакур Дас Дей, у которого я получил первые основы образования и который любил меня как собственного сына, горячо укорял меня за то, что я навлек на себя разорение. Искренние друзья по-доброму советовали отречься от новых взглядов! Такие упреки и такие советы были для меня хуже потери практики. Моему любимому учителю и добрым друзьям я отвечал, что предпочту оставить профессию и заняться чем угодно другим, даже голодать, но не отрекусь от истины. Ради своих честных убеждений я был готов встретить любые последствия и всеми силами провозглашать миру то, что считал истиной.

Меня поддерживала вера в конечное торжество истины, но я был также уверен, что это торжество возможно лишь благодаря ее настойчивому изложению и защите. И я чувствовал, что излагать и защищать ее должен человек, получивший систематическую подготовку в медицинских науках, способный говорить авторитетно и не дающий оснований подозревать себя в том, что он принимает легкую болезнь за тяжелую. Бабу Раджендра сумел обратить нескольких высокообразованных и умных людей без медицинского образования и по меньшей мере одного профессионального врача, причем это обращение произошло благодаря наблюдению реальных успехов гомеопатического лечения. Сам бабу Раджендра врачом не был, и потому, несмотря на поразительность некоторых его излечений, не мог внушать обществу того доверия, которым пользовался бы дипломированный специалист. Его звали лишь в крайних случаях, от которых врачи уже отказались, а далеко не каждого больного в крайнем состоянии можно вырвать из пасти смерти. Неудачи были неизбежны, а неудачи в его руках неизбежно вредили делу, ради которого он трудился с таким усердием и рвением. Вначале рядом с ним был человек, называвший себя доктором медицины, но в действительности не имевший врачебного образования и, естественно, должного знакомства с медицинскими науками; позднее он сотрудничал с профессиональным доктором, который был скорее религиозным энтузиастом, чем ревностным врачом. Тот чаще практиковал гидротерапию, чем гомеопатию, и во многих случаях тем самым сам навлекал на себя неудачу. Об одной из таких злополучных неудач на собрании рассказали с драматическим эффектом. Связь подобного практика с бабу Раджендром не только не приносила системе авторитета, но во многих случаях серьезно ее дискредитировала. Бабу Раджендра это понимал, но ничего не мог поделать, и потому искал человека, который смог бы сотрудничать с ним, а затем занять его место.

Так я оказался вынужден занять положение, для которого едва ли считал себя достаточно подготовленным. Стало совершенно ясно, что я не могу ограничиться одной лишь практикой системы, в которой распознал зародыш благотворной истины, способной к неограниченному развитию: я обязан содействовать этому развитию и делать все, что в моих силах, для распространения знания о ней среди врачей и широкой публики. Надеяться сделать это через ортодоксальную медицинскую печать я не мог. В то время в Индии существовал всего один такой журнал — "Индиэн медикэл газетт", и его страницы были для меня закрыты даже для ответа на беспочвенные обвинения и клевету. Пользоваться для этой цели общей, немедицинской печатью я считал не только недостаточным, но и недостойным. Я понял, что, если хочу исполнить свою миссию, мне необходим собственный журнал. Отношение индийской прессы побудило меня рискнуть, и с января 1868 г. начал выходить журнал с названием, не связывавшим его ни с одной медицинской школой.

Появление журнала сразу же произвело примечательный эффект: мои соотечественники, не принадлежавшие к медицинской профессии, почти прекратили сопротивление — возможно, потому что увидели: я все-таки не настолько глуп, как им казалось. Вступительная статья, выражавшая наше кредо — принцип широты и терпимости в медицине, — обезоружила даже самых враждебных критиков. Даже "Индиэн медикл газетт", "хотя и отказываясь согласиться с ним в принципах его кредо", не мог "не отдать должное духу и настойчивости, побудившим д-ра Махендралала Сиркара в одиночку основать в Калькутте 'Джорнэл оф медисин'". Насколько этот журнал содействовал распространению гомеопатии в Индии, пусть определит будущий историк медицины. Одно несомненно: с его появлением дух нетерпимости и ожесточенной оппозиции почти исчез, по крайней мере во внешних проявлениях, а ортодоксальные врачи настолько начали ощущать силу гомеопатии, что теперь весьма редко отказываются от случаев, опасаясь, как бы больной не отправился к гомеопату и не был излечен.

Журнал существует с тех пор, хотя время от времени его работа приостанавливалась, главным образом из-за болезней, порой настолько тяжелых, что я вовсе не мог работать, а отчасти из-за общественных обязанностей, которые возлагали на меня правительство или мои соотечественники и которые не оставляли времени на эту добровольно принятую на себя задачу.

Те немногие выдающиеся люди без медицинского образования, которых бабу Раджендра обратил к гомеопатии, естественно, стали моими первыми сторонниками. Они доверяли мне пациентов, которых поначалу я неизменно вел совместно с бабу Раджендрой, поскольку мои собственные познания в гомеопатии были тогда еще недостаточны, чтобы уверенно и самостоятельно браться за лечение тяжелых и сложных случаев. Я обнаружил, что лечить гомеопатическим методом гораздо труднее, чем методами старой школы. Если при лечении методами старой школы я мог назначать лекарства почти с ходу, то при методе новой школы это было невозможно без серьезной умственной работы по анализу симптомов и признаков, обнаруживаемых у пациента и без обращения к книгам, на которое требовалось время в поисках средства, соответствующего этим симптомам и признакам. Хотя за шесть месяцев "голодного" периода, когда у меня не было практики и, следовательно, почти не было иных занятий, я заметно расширил свои знания Материи медики, я на опыте убедился, насколько верно наставление Ганемана: ни один добросовестный врач не должен считать свое знание Материи медики настолько подробным, чтобы позволить себе обходиться без обращения к ней в каждом случае. После почти сорока лет практики и изучения я по-прежнему вижу в этом необходимость и советовал бы каждому последователю новой системы не забывать этого наставления Основателя.

Нет нужды говорить, что спустя недолгое время моя практика начала восстанавливаться. Болезнь не делает различий между людьми, школами и вероисповеданиями. Люди не могут позволить себе терпеть страдания или терять жизнь ради любимого врача или предпочитаемой системы. Им безразлично, методами какой школы их лечат, пока их недуги излечиваются. Если бы старая школа могла излечивать все случаи или хотя бы большинство, новая школа не получила бы никакой опоры; более того, в ней почти не было бы необходимости. Но было общеизвестно, что за исключением хирургических болезней, старая школа могла похвастаться лишь немногими подлинными излечениями. Она терпела явную неудачу при холере, немногим лучше обстояло дело с хронической диареей и дизентерией, с лихорадками, не поддававшимися хинину, и с огромным большинством болезней, для которых еще не было открыто специфического средства. Именно внимательное наблюдение этих неудач побудило меня выйти за границы моей ортодоксии, а превосходство гомеопатического метода над старыми методами заставило, как уже было показано, присоединиться к системе перед лицом ожесточенного сопротивления и преследования. Поэтому даже после краха своей практики я не утратил надежду. Ждать пришлось недолго. Настойчивость на избранном пути принесла награду. Ко мне на амбулаторный прием стали приходить больные, которых не сумели вылечить прежде, а их излечения начали содействовать распространению нашего дела.

Таким образом, 16 февраля 1867 года стало памятной датой в истории медицинской профессии нашей страны. В тот день индийский врач впервые выступил в Индии за реформу медицины и встретил за это сопротивление и даже преследование, подобные тем, которыми сопровождалась эта реформа на своей родине и в других частях света. С тех пор прошло более тридцати пяти лет, и если принять во внимание условия страны, продвижение реформы нельзя назвать неудовлетворительным. Во всей Индии растет признание гомеопатии. Многие индийские представители официальной медицинской профессии открыто приняли эту систему и успешно ее практикуют. Доход, конечно, не является мерилом истинного успеха, однако тот факт, что несколько гомеопатических практиков получают вполне достойные доходы, показывает, что система пользуется расположением общества. Об этом свидетельствует и другой, не менее примечательный факт. У нас нет регулярной и достаточной организации для преподавания принципов и практики этой системы, несмотря на существование в Калькутте четырех (!) гомеопатических школ, и потому возникла необходимость отправляться в Америку за надлежащей квалификацией. Некоторые действительно ездили в эту далекую страну свободы и вернулись с дипломами признанных там гомеопатических колледжей; другие следуют их хорошему примеру. Кто стал бы нести большие расходы и пускаться в долгие и опасные путешествия ради гомеопатии, если бы на ее практиков не было спроса?

Еще одним подтверждением действия закона спроса и предложения в пользу гомеопатии служит рост числа практиков без медицинского образования. Если бы новая система не обнаруживала явного превосходства над старой, люди не доверяли бы таким практикам свои здоровье и жизнь. Мы должны с благодарностью признать заслуги этих людей за помощь в распространении дела. Как видно из сказанного выше, первопроходцем гомеопатии в Индии в целом стал человек без медицинского образования — именно ему удалось обратить профессионального врача, и такие же непрофессиональные практики становятся пионерами системы в деревнях и провинциальных городах. По-видимому, это необходимость, возникающая во всем мире; в нашей стране она ощущается особенно сильно, несомненно потому, что так мало дипломированных врачей перешло к гомеопатии. Но эта необходимость не была безусловным благом. И это неудивительно. Нельзя ожидать, что люди без медицинского образования смогут поддерживать достоинство системы, успешная практика которой требует высочайшего знания смежных наук, противостоя оппонентам, прекрасно знакомым с этими науками. Вместе с тем мы охотно и с величайшим удовольствием признаем, что некоторые такие практики достигают удивительных успехов благодаря честному и кропотливому поиску симптомов — тому самому, которым, к сожалению, дипломированный врач в своей гордости столь часто пренебрегает.

Один из них практикует гомеопатию исключительно из человеколюбия. Каждое утро он бесплатно дает советы и лекарства более чем ста бедным пациентам. Когда его настойчиво просят, он посещает больных на дому, но никогда не берет платы. Он проникнут подлинным духом гомеопатии, однако, в отличие от некоторых других, не стремится выдавать себя за врача. Он остро ощущает недостаток своих знаний анатомии, физиологии и других вспомогательных наук. Он отказался бы от добровольно принятого на себя труда, если бы бедняки, которых он лечит, могли рассчитывать на милосердие дипломированных врачей. Такому человеку мы должны быть благодарны за службу нашему делу, и благодарность требует назвать его имя. Это бабу Дина Бандху Мукерджи из Шибпура, служащий государственного учреждения.