Д-р Вильгельм Амеке (Германия)

Д-р Вильгельм Амеке

Возникновение гомеопатии и борьба против ее распространения


Происхождение гомеопатии. Ганеман как врач

Санкт-Петербург, 1889

— 78 —

Дети мои не принимали ни слабительного, ни чего-нибудь еще, так как они в остальном были и остались здоровыми". Затем в одном примечании значится: "Ради сходства помещу следующий случай. Одна работница (зараженная вновь прибывшей подручной) заболела шесть дней тому назад чесоткоюй; вся рука с кистью была ею покрыта, а на другой кисти также уже появилась сыпь между пальцами. Я заставил ее в течении двух дней по три раза в день мыть обе руки упомянутым раствором; она выздоровела без последствий, а заразительница вылечилась таким же способом, но должна была употребить восемь дней на лечение. Если это накожные насекомые, которые производят этот недуг, то может ли повредить, если мы их убьем. само собой разумеется такими лекарствами, которые не имеют силы повредить телу? По всей вероятности так называемому вогнанию известных болезней кожи слишком охотно приписывали успехи, которые были действиями существующей, оставшейся невылеченной кахексии и пр."!

Из того, что за этим следует, явствует, что он не был свободен от взгляда, что вместе с клещом проникает в тело яд, имеющий влияние на весь организм. "Старое повреждение кости стало быстро излечиваться, когда я заметил, что с ним соединена чесотка. Я перевязал рану как всегда, но заставил мыть все тело вышеозначенной водой".

В 1791 году он рассказывает (Монро, I. 76), что лечил чесотку только одними внутренними лекарствами, что oглется тем, что с названием "чесотка" соединялось более обширное, чем ныне, понятие.

Он ясно и толково выступил за терапевтическое применение электричества, и находил непонятным, как Руанская академия могла присудить награду сочинению Мара (Магаt), отвергавшему почти все целебные силы электричества ("Отравление мышьяком", стр. 163).

Многие лекарства, целительные силы которых мало или не были известны, он научил применять правильно и точно определял круг их действия, что ему было скорее возможно, чем всякому другому, при его простых действиях у больного и тщательных наблюдениях. Назовем здесь

— 79 —

лишь аконит, белладонну, Hyoscyamus, Stramonium, Conium maculatum, Ipecacuanha, перувианский бальзам, мышьяк. Об этом свидетельствуют его многочисленные работы в журнале Гуфеланда, подробные и частые примечания его к переводам Куллена, Монро, Эдинбургской фармакопеи и сборника лекарств, равно как и замечания, рассеянные в "Аптекарском словаре".

Что касается репутации Ганемана как практикующего врача того времени, то об этом пусть нам сообщат современники. Бруннов рассказывает1: "И в самом деле, ему уже в начале его врачебной деятельности удавались многие отменные излечения, благодаря его простому способу врачевания, и всюду, где он ни выступал, он приобретал репутацию настолько же осмотрительного, насколько и счастливого практика".

"Медико-хирургическая газета" (1799 г. II, 411) пишет: "Ганеман, как практикующий врач, приобрел себе имя в Германии".

В той же газете2 он изображен врачом, "которому мы уже обязаны столь многими прекрасными вкладами для усовершенствования нашей науки".

Во "Всеобщих медицинских анналах девятнадцатого столетия", в ноябрьской книжке 1810 года Ганемана, называют человеком, "который более двадцати лет известен как мыслитель врач и хороший наблюдатель... и при этом неизменно сохранял свою репутацию искусного и счастливого практика".

Гуфеланд в 1798 году3 называет его человеком, "заслуги которого относительно нашей науки достаточно явны", а затем4 "одним из превосходнейших врачей Германии... врач, умудренный опытом и размышлениями".

В 1800 году Даниельс говорит о "знаменитом своими сочинениями Ганемане".

В том же году Бернштейн писал в "Практическом руководстве для хирургов": "Самуил Ганеман, весьма заслуженный врач, известен своим превосходным препаратом ртути,


1 Ein Blick auf Hahnemann. Лейпциг 1844 г. стр. 6.
2 Ergänzungsheft VII, стр. 307.
3 Huf. Journ. т. 6, ст. 2, примеч.
4 Там же т. 5, ст. 2, стр. 52.
5 Там же т. 9, ст. 4, стр. 153.

— 80 —

именно Mercurius solubilis, затем своей пробой вина и вообще своими химическими и фармацевтическими работами, а также имеет заслуги и в хирургии. Он издал "Наставление для лечения старых повреждений и язв" в 1784 г. и "Руководство для лечения венерических болезней. Лейпциг. 1786".

В 1791 г. он был выбран членом Лейпцигского Экономического общества, потом Курфюрстовской-Майнцской Академии наук, затем Физико-медицинского общества в Эрлангене.

В 1798 г. можно было читать в "Медико-хирургической газете" (IV, 192) следующую заметку: "Митау. Здесь должен быть открыт университет. Говорят, приглашены для медицинского факультета д-р Самуил Ганеман в Кенигслюттере, д-р Самуил Наумбург в Эрфурте и д-р Франк в Мюльгаузене".

После такого обзора врачебных способностей и познаний Ганемана, перейдем к его реформаторской деятельности.

Он не был создан из мягкого материяла, вследствие чего слова его звучат часто сурово и жестко, иногда даже враждебно. Мы увидим как он проницательным взглядом, соединенным с богатыми познаниями, постигал все более и более всю негодность тогдашней терапии и пагубной деятельности врачей, а в путанице гипотез и умозаключений слабый голос оставался бы не расслышан. Он был крепкого, коренастаго, здорового телосложения и живого темперамента. Подобные натуры не имеют обыкновения подкрадываться в валеных сапогах, когда дело идет о том, чтобы бороться против общераспространенных глупостей своего времени; вопрос же о том, не поступил ли бы Ганеман умнее, выступив в более примирительном тоне, сюда не относится.

Уже в 1784 году он презрительно говорит, как мы видели, о "модных докторах". В 1786 году в своей книге о мышьяке он восстает против тогдашнего жалкого состояния врачебного искусства, против "дрянных врачей, самого страшного источника смерти", которые между прочим посыпали язвы порошком из чистого мышьяка, причиняя этим смерть больным, и которые давали это средство в дозах, приводившего легко к смерти, против перемежающейся лихорадки и пр. В 1791 году ему пришлось переводить у Монро, что шпанские мушки разлагают болезненные соки. Ганеман замечает при этом (II, 248) "Это обычное заблуждение, что нарывы, происходящие от нарывных

— 81 —

средств, вытягивают только дурные соки. Если общая масса соков в своем кругообращении, вообще говоря, состоят из однородной смеси, и если выдыхающие отверстия (aushauchende Oeffnungen) кровеносных сосудов не испаряют при прочих одинаковых обстоятельствах весьма разнородную испаряющуюся материю, то ни один разумный физиолог не поймет, как может нарывное средство предпочтительно собирать и вытягивать к месту своего применения лишь одни вредные части соков. И действительно, пузырь под пластырем переполнен лишь частью общей сукровицы, которая набралась бы и в выпущенной из жилы крови. Но по заблуждению этих близоруких людей и кровопускания вытягивают лишь дурную кровь, а продолжительные слабительные средства выгоняют лишь дурные соки! Я прихожу в ужас от того вреда, который причиняют такие общепринятые глупости".

В другом месте (Монро I. 265) Монро говорит о сулеме как о средстве, исправляющем соки (alterans). Ганеман к этому прибавляет: "Я не понимаю, что автор этим хочет сказать, хотя это язык его и моих современников. Если средство, исправляющее соки, помогает, то отчего он этого прямо не говорит? Но нет, средство, исправляющее соки, есть будто средство, излечивающее только наполовину. Такой штуки нам не нужно во всем врачебном искусств". Далее (там же, I. 246): "Средство, исправляющее соки (alterans), есть школьное выражение; врачу, пишущему сочинения, непростительно употреблять такие неопределенные выражения".

В таком же роде Ганеман пользуется во многих местах каждым случаем, чтобы обратить внимание своих сотоварищей на глупости, в которых он все более и более убеждался, показывая при этом добросовестное старание самому постепенно от них освобождаться.

В 1790 году он сильно выступает против тогдашних преподавателей врачебного искусства (Куллен, I, 58): "До последнего времени, за некоторыми немногочисленными исключениями,

— 82 —

повторялось лишь то, что учили старые наставники врачебного искусства с присущей им неосновательностью и неопределенностью, с бабьими сказками и неправдами, тогда как ни патриархи, ни слабые их ученики не заслуживают пощады. Мы должны всячески оторваться от этих обоготворяемых авторитетов, если мы хотим оттрясти иго невежества и cyeверия от одной из самых важных частей практического врачебного искусства. Теперь крайний срок".

Для отыскания истины в путанице "наблюдений" и "опытов" он очень скоро пошел по тому пути, по которому шли все великие врачи. Избегая суетливой деятельности у постели больного, производимой его современниками, он, в противоположность своим многосмешивающим товарищам, назначал "простые предписания".

Для того, чтобы это по достоинству оценить, надо припомнить, что в то время еще учили, что правильно составленный рецепт должен состоять из различных частей. Конечно и Ганеман был в этом сведущ, и он потом сознавался, что многосмешение "гораздо упорнее пристало к его остову, чем миазмы какой-нибудь иной болезни". Если мы и видим, что в продолжении первых лет своей практики он в том или другом случае использовал еще смеси, по большей части из двух средств, то с другой стороны мы усматриваем, что он все более и более освобождается от этого безобразия. Уже в 1784 году1 он заявляет простой способ пользования "вместо ералаша взаимно противоречащих предписаний". В 1791 году он спрашивает по поводу предложенного Монро сложного пользования от затвердения печени (Монро, II, 288): "Что же наконец помогло?.. До тех пор, пока мы не будем последовательно применять отдельные средства и не станем тщательно взвешивать в каждом случае сопровождающие обстоятельства, образ жизни и т. д., наша врачебная наука еще долго останется смесью предположения, правды и правдоподобного вымысла".

В 1796 году Ганеман пишет в журнал Гуфеланда2:


1 Anleitung alte Schäden etc. стр. 165 и 179.
2 Versuch über ein neues Prinzip etc. часть 2 отдел 3. Штапф I стр. 152, примечание.

— 83 —

"Самое удивительное при таком специальном показании свойств отдельных лекарственных средств останется для меня всегда то обстоятельство, что во времена вышеупомянутых людей (некоторых наставников врачебного искусства) так далеко заходили в методе и теперь еще обесславливающем врачебное искусство, сочетать по правилам искусства несколько лекарств в одном рецепте, что даже Эдипу было бы невозмножно приписать кое-что из действия этого ералаша исключительно одной отдельной составной части его; и что тогда, почти еще реже, чем теперь, прописывали отдельное лекарственное вещество в виде лекарства. Каким же образом при подобного рода запутанном применении могут явственно различаться силы отдельных лекарств?".

В своей статье 1797 года1 "Непреодолимы ли препятствия относительно достоверности и простоты практического врачебного искусства?" Ганеман называет простоту "высшим законом врача", а далее говорит: "Как близок был этот великий человек (Гиппократ) к цели философского камня мудрых врачей — к простоте! И более чем через 2000 лет после него мы не были в состоянии хотя бы на шаг приблизиться к этой цели, и даже отстоим от нее немного далее!".

"Писал ли он одни сочинения или же гораздо менее писал, чем действительно лечил? Делал ли он это такими же околичностями, как мы?".

"Только при такой простоте приемов в болезнях он мог видеть все то, что он видел и чему мы изумляемся".

"...Здесь является вопрос: хорошо ли смешивать в одном рецепте различные лекарства, прописывать одновременно или непосредственно одно за другим ванны, промывательные, кровопускания, банки, компрессы и втирания, если желают поднять врачебное искусство на наивысшую точку — лечить успешно и знать в каждом случае наверно, что произвели врачебные средства, для того, чтобы иметь возможность применять их в подобных случаях снова с еще большим или с одинаковым счастьем?".

"Человеческий ум никогда не обнимает более одного предмета за раз и почти никогда не в состоянии произвести распределение


1 Журнал Гуфеланда IV отд. 4. Штапф Собрание медицинский сочинений Ганемана Дрезден и Лейпциг 1829 года.

— 84 —

двух сил, одновременно действующих на один предмет, пропорционально их причинам; как же может он довести врачебную науку до большей достоверности, если он по-зидамому как бы нарочно стремится к тому, чтобы заставить массу разнородных сил сразу действовать на болезненные состояния тела, при чем он часто не знает определенно последних, равно как и первых в отдельности, не говоря уже о соединениях."

"Кто нам скажет, не действует ли вспомогательное или исправляющее средство в многосложном рецепте, как основание (Basis), и не придает ли форму дающее (Constituens) средство всей смеси другого направления? Если главное средство есть настоящее, нуждается ли оно еще во вспомогательном средстве? Не появляются ли большие сомнения в его соответствии, если оно требует еще исправительного средства? Или не требуется ли еще направляющего средства (dirigens)? Думаю! Для того, чтобы закончить пе трый ряд и удовлетворить требования школы".

"Я осмеливаюсь утверждать, что всякая пара смешанных двух леварств почти никогда не обнаруживает действие каждого из составных средств порознь на человеческий организм, но проявляет почти всегда различное, среднее, нейтральное действие,- если мне позволено будетъ употребить выражение, относящееся к химическим соединениям".

"Чем сложнее наши рецепты, тем темнее становится во врачебном искусстве".

"То, что наши рецепты составлены из меньшего количества составных частей, чем рецепты португальца Аматуса, нам также мало помогает, как мало помогало сему последнему то, что Андромахус составлял еще более пестрые смеси. Разве от того, что рецепты последних двух еще запутаннее наших, наши сделаются простыми?".

"Как же нам жаловаться на то, что наше искусство темно и запутано, когда мы сами его затемняем и запутываем? И я когда-то чах от этой лихорадки; школа меня заразила. Эта миазма пристала к моим костям упорнее, чем миазма какой-нибудь душевной болезни, пока дело не дошло до критического выделения".

предыдущая часть  Предыдущая часть   содержание Содержание   Следующая часть следующая часть