Д-р Карл Боянус

Д-р К.Боянус

Гомеопатия в России.
Исторический очерк


Москва, 1882

— 92 —

угорел и потому отложил испытание на три дня; потом принимал я удвоенный прием, по 12 порошинок. Уже на следующий день почувствовал я себя весьма нехорошо; я заметил, что это не есть какой-либо мне известный недуг и происходит не от чаду, и хотя я приписал его случайности, однако ж воздержался от порошинок, и лишь по совершенном выздоровлении, через пять дней, принял на ночь 15 и потом поутру столько же порошинок. Но тут я уверился в весьма пронзительном действии этого безумного средства. Всеобщая возвышенная раздражительность нервов, беспокойство, тоска, урчание в животе, неприятный вкус, головокружение, давление в висках, под глазными полостями, головная боль, сильный шум в ушах, наконец сухой кашель с весьма тягостным давлением над грудной костью и столь значительное расстройство нервов, что каждый шум, громкий разговор и в особенности табачный дым сделались мне неизъяснимо противны. С каким напряжением боролся я с сими ощущениями, можешь ты себе легко вообразить, но они меня пересилили; их существование было столь же верно, как и мое собственное. Головокружение, шум в ушах и какая-то мне неизвестная хворость не проходили несколько дней. Не возражай мне, что болезнь моя могла произойти и во второй, и в третий раз случайно, а не от средства, но, любя меня, умоляю твою совесть, сделай опыт над самим собой. Вот факт: дециллионные части наших лекарств, гомеопатически приготовленных, действуют на человеческое тело. Выведи из этого заключение, если можешь.

Ожидаю ответа на это письмо. Более я не делал опытов и никого не лечил гомеопатически.

Твой товарищ В. Даль".

В письме этом Даль говорит об опытах с одним только средством — древесным углем (Сarbo vegetabilis), но опыты были повторены им, вероятно уже после письма к Зейдлицу, и с поваренной солью (Natrum muriaticum), как он упоминает о том в письме к кн. Одоевскому. "Я испытал на себе два средства: древесный уголь и поваренную соль, и то, и другое в гомеопатических приемах. Я испытывал средства эти несколько раз, получал порошки за печатью и запечатанную же записку, в коей под номерами показано было, что заключалось в порошке. Я записывал припадки, и ни разу чувства мои меня не обманули: ни одного разу пустой сахарный порошок не оказывал

— 93 —

на меня действия, если я не принимал его непосредственно за лекарственным порошком, ни разу припадки от различных средств не были одинаковы или от одного и того же средства различны. Само собой разумеется, что опыты эти должны быть сделаны со всею строгостью, отчетливостью и добросовестностью под руководством гомеопатического врача, и что нельзя удовольствоваться одним или двумя опытами, но исследовать дело с терпением и постоянством. Неверующие скажут мне на это как обыкновенно: ты ошибался, тебя обманывали или ты обманывал сам себя. Это конечно ответ самый короткий и самый естественный. Если мне кто-нибудь рассказывает вещь или дело, которое считаю бессмыслицей, и говорит при этом: "Я сам видел, сам испытал", тогда мне остается только отвечать ему: или ты лжешь, или ты плутуешь и ошибаешься".

Зейдлиц отвечал Далю именно в последнем смыcле, т. е. , что он ошибался. Вот что он писал ему.

"С. Петербург. Марта, 1834 года.

Давно уже мне пора отвечать на твое письмо, которое, не будучи еще никому сообщено, сделалось уже городской новостью, что мне казалось бы неизъяснимым, если б я не знал из опыта, что гомеопаты, подобно членам тайных обществ, сообщают се6е взаимно вести и письма из всех углов и закоулков света, коль скоро надеются уловить кого- либо из наших или обратить на свой путь. Похмелье твое от 30 разжижения древесного угля взволновало всю разжидительную братию. "Даль обратился на путь истины! Даль гомеопат!", — кричали они уже издалека твоим друзьям, и если сии не понимали о чем шла речь, то те отвечали в пояснение: "Спросите Зейдлица, у него письмо от Даля". Вот тут-то засыпали меня вопросами, особливо сегодня у сотоварища Персона, где я встретил дюжины две аллопатов и одного гомеопата. Меня утомило повторение одного и того же рассказа и я обещал им напечатать твое письмо. Гомеопат, помня фальшивые уловки своего учителя и наставника в цитатах "Органона", присовокупил лукаво: "Чур, ничего не упускать и ничего не прибавлять", но тут же и успокоился насчет этого подозрения, услышав, что одни гомеопаты занимаются разжижением и подделыванием.

Но к делу.

Прочтя твое письмо и постигнув всю важность самого дела, я мог допустить только двоякое объяснение твоих ощущений по

— 94 —

принятии порошинок: либо над тобой сыграли шутку и задали тебе в порошинках нечто посильнее уголька, либо напряжение, в котором находилась твоя душа, частью от прения о предмете толикой важности, частью от ожидания того, что должно было произойти по принятии, развило в тебе недуг, к чему прежде не доставало только случайной причины. Таким образом иногда вдруг занемогает человек от испуга, грусти, обиженного честолюбия, досады, потому что сила организма, удерживавшая дотоле развитие болезненных явлений, уничтожается душевным аффектом. Ведь ты видал во вемя эпидемической холеры, как у иных людей от подобных душевных аффектов внезапно появлялся ужаснейший припадок холеры. Без такого сильного побуждения тело их могло бы мало-помалу превозмочь зародыш к этой болезни. Помнишь ли ты того слугу в Варне, который, неожиданно увидев на поле труп, внезапно был поражен чумой и умер в полсутки? И в нем страх скоро превратил в пламя таившуюся искру болезни. Но к чему тут примеры — факт: душевные аффекты действуют на человеческое тело беспрекословнее, как мне кажется, тобой слишком опрометчиво произнесенного "дециллионные части наших лекарств, гомеопатически приготовленных, действуют на человеческое тело". Поспорив жарко о гомеопатии, ты не мог уже спокойно и хладнокровно принять порошинки. Гомеопаты конечно находят удовольствие в осуждении не только нашего искусства, но и характера нашего, и с готовностью утверждают, особливо в присутствии неврачей, что мы, аллопаты, не заботимся совсем ни о благе человечества, ни об исцелении больных; одно их сердце, изволишь ты видеть, способно воспринимать благородные чувства человечества и т.д. Подобные выходки слишком низки и не стоят того, чтоб из-за них терять много слов. Задорливость, с какой были наносимы первые удары новому учению и с какой до сих пор каждый новый боец противится или предается безумно, доказывает, что мы расстаемся неравнодушно с дознанными истинами. И твой дух, повторяю, не был спокоен, когда ты решился на испытание, даже и тогда еще не успокоился, когда писал это письмо. Такое напряжение души возбудило в тебе болезненные припадки. У другого обнаружились бы они от чувствительности организма несоразмерно напряженного относительно отдельных нервных систем, из которых почти всегда та или другая бывает расстроена. Третий, подвергшийся лекарственной пробе, лжет из угождения

— 95 —

испытателю, четвертый — по привычке. Повтори теперь, повтори в разные времена тот же опыт, не имея пред собой никакого противника, не будучи встревожен никаким спором о мнениях, и скажи, что ты тогда почувствуешь1. Дай кому-нибудь несколько дециллионных ничтожинок уголька и наблюдай, не почувствует ли он чего-нибудь, и тогда опыт твой будет сделан начисто. Сколь сильно ожидание будущего напрягает наши чувства, можем усмотреть из следующего обстоятельства, которого достоверность не подлежит никакому сомнению. Оно сообщено в "Медицинских листках" (Medicinishes Zifferblatt): Г-жа Н., 48 лет, страдавшая узловатой чахоткой в высшей степени, приехала сюда в 1831 году из Саратова, где ее лечили два года гомеопатически; в то время она успела ознакомиться с основаниями гомеопатии. По приезде своем попросила она меня к себе, и я лечил ее четыре месяца известными в таком недуге средствами, причем состояние ее здоровья, как водится, становилось то лучше, то хуже. Наконец, в ней возродилась любовь к гомеопатии в такой степени, что она настоятельно требовала, чтобы я лечил ее гомеопатически. После многих отговорок, решился я дать ей два грана молочного сахару, уверив ее, что лекарство гомеопатическое и что действие его продолжается шесть суток. Навестив ее на следующее утро, был я ею принят с необыкновенно веселым лицом, при следующем приветствии: "Нет, г. доктор, я вижу, что вы еще не совсем умеете распоряжаться гомеопатическими средствами". — "Как так?" — "Лекарство ваше произвело такую революцию в моем теле, что ночью я не думала дожить до утра; но я все-таки вам благодарна, потому что я себя так хорошо чувствую, как уж давно не бывало". Засим она насчитала множество различнейших симптомов, которые все относила на счет прописанного ей молочного сахару. Прописав ей еще в течении пяти недель семь или восемь подобных порошков, я объявил ей, что именно она принимала. После этого первого опыта давал я еще в разных болезнях, где нечего было опасаться упущения, молочный сахар под фирмой гомеопатии всегда с подобными последствиями. Что гомеопатические исследователи лгут из угождения и тем значительно увеличивают список лекарственных действий, тому есть довольно частных примеров, из коих некоторые были публично осуждаемы. Но что


1 Не эти ли слова Зейдлица вызвали Даля на опыты с поваренной солью?

— 96 —

легкомыслие, привычная страсть лгать и тьма других обстоятельств заставляют людей высказывать лекарственные явления при таких опытах, где ничего не было и не могло быть ощущаемо — тому находятся богатейшие доказательства в архиве нового учения, да и мои опыты, сделанные по твоему желанию, убедили меня в этом совершенно. В силу сих-то опытов я даже совсем отрекаюсь от подозрения, что тебе задали в порошинках нечто сильнее уголька.

Желая действовать при испытании потенцированного древесного угля как можно осмотрительнее, выпросил я у нашего гомеопата*** пузырек с 30 разжижением угля и пакетец сахарных порошинок. Ты знаешь, что мы прежде были с ним большие друзья, но различие медицинского нашего исповедания лишало меня два года удовольствия видеть его у себя. Теперь же явился ко мне прежний приятель скорее всякого иезуита, поспешающего обратить какого-либо язычника в свое православие, заметив в душе его искру возникающей веры. Сам он принес мне услужливо порошинки и угольную жижицу, к действию коей пусть гомеопаты еще присовокупят, что древесный уголь имеет свойство сближать разладившихся приятелей. Загадочный пузырек с жижицей лежал в ящике моего стола. Я намеревался испытать это средство сперва над собой, потом над несколькими фельдшерами моего госпиталя.

Но как погода тогда (в половине февраля) отличалась чрезвычайной непостоянностью и ежедневными большими колебаниями барометра, то я предпочел обождать, пока устоится наша атмосфера, чтобы не смешать случайного недуга с действиями потенцированного лекарства. Осторожность сия избавила может быть меня от такого же преувеличения последствий, какими ты неумышленно обозначил свой опыт; ибо дня через два занемог я простудной лихорадкой с грудными припадками, так что слег в постель. Эге! подумал я, уж если жижица запертая в ящике действует так пронзительно, то чего не накудесит она в желудке! Но я не прежде мог приступить к опытам, как на прошлой неделе, и, чтоб отнюдь не иметь никакого влияния на фельдшеров и не дать им повода к услужливой готовности, передал докторам Нечаеву и Гедекену пакетцы с угольно-потенцированными порошинками и просил их, чтоб они давали оные принимать фельдшерам своих палат. Д-р Гедекен начал свои опыты 13 марта с соблюдением всевозможной формальности и приготовил

— 97 —

на каждого из испытуемых скорбный лист, в который он ежедневно вносил сообщаемые ему лекарственные действия. Д-р Нечаев поступил не так формально; он выбрал 14 марта пять фельдшеров, в присутствии коих шесть дней сряду каждое утро принимал порошинки сперва сам, потом давал и им. Не требуется глубокого знания человеческой души, чтобы тотчас отгадать, что результаты обоих различны. Даже не говоря тебе, ты сам догадаешься, что опыты д-ра Нечаева дали отрицательный результaт, между тем как фельдшера д-ра Гедекена были настоящими мучениками потенцированного лекарства. И несмотря на это, уверяю тебя, что результы д-ра Гедекена искореняют самое слепое мужицкое верование в гомеопатию. Выслушай только терпеливо. Итак, д-р Нечаев принимал шесть дней каждое утро от шести до восьми угольно-потенцированных порошинок; с ним вместе поглощали пять фельдшеров такое же количество этого средства. Но ни он, ни они не ощущали никакого недуга. Только один из фельдшеров сказывал, что он в первый день почувствовал сонливость, а другой, что он заметил на пятый день несколько усиленное слюнотечение. Вот все, что д-р Нечаев при тщательнейшем наблюдении мог заметить над собой и над фельдшерами; он сообщил мне это в письме, которое я сохраняю как документ1. На этот чисто отрицательный результат можно бы возразить, что 30 разжижение было слишком слабо, следовало бы взять 6-е, 10-е и проч. Но гомеопаты уже не хотят допускать слова "разжижение", ибо столько-то они поняли, что разделить гран на децилионные части есть физическая невозможность, а потому они толкуют только о потенцировке, так что тончайшее разжижение означает собственно высшую потенцировку средства, сильнейшее развитие его силы. Итак, не в чем упрекать употребленное разжижение, тем более, что оно в опытах д-ра Гедекена оказалось действительным. При сих словах я уже слышу милое квакание: брекекекекс, коакс, коакс, брекекекекс, коакс2 любезных гомеопатов,


1 Также д-р Богословский принимал несколько дней угольно-потенцированные порошинки, доходя даже до 25 на прием, и ничего от них не ощущал, а шестилетний его сын, получавший оные без счету, говорил только, что они сладки, и просил их еще более (прим. Зейдлица).
2 См. "Сын Отечества" 1833 г. № 13 (прим. Зейдлица). Мы должны пояснить, что Даль в статье своей, помещенной в "Сыне Отечества" 1833 г. № 13, уподобляет гомеопатов лягушкам, издающим такие звуки. Острота эта понравилась 3ейдлицу, и он повторяет ее.


предыдущая часть Предыдущая часть   Следующая часть следующая часть