Д-р Франц Гартман (Германия) |
![]() |
Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. |
|
Allgemeine Homöopathische Zeitung, 1850—1852
Перевод под ред. автора сайта |
Гартман Франц (1796—1853) — немецкий врач-гомеопат, один из первых учеников Самуэля Ганемана и участников Общества испытателей лекарств. Изучал медицину в Лейпциге, получил докторскую степень в 1819 году, с 1822 года практиковал в Чопау, с 1826 года — в Лейпциге. Участвовал в работе гомеопатической больницы, был одним из редакторов журнала "Альгемайне хомеопатише цайтунг" и автором трудов по гомеопатической терапии. ОТ АВТОРА САЙТАВоспоминания д-ра Франца Гартмана "Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. Вклад в раннюю историю гомеопатии" печатались отдельными частями в лейпцигском журнале "Allgemeine Homöopathische Zeitung": в 1850 году — том XXXVIII, № 19–24, с. 289–297, 305–311, 321–330, 337–342, 353–358, 369–378, и том XXXIX, № 19–20, с. 289–295, 305–313; в 1851 году — том XL, № 20–22, с. 305–313, 321–328, 337–345; в 1852 году — том XLIV, № 19–21, с. 289–297, 305–309, 321–325. Выпуск № 21 вышел 13 декабря 1852 года и завершался примечанием "Продолжение следует", однако публикация на этом прервалась. Гартман умер 10 октября 1853 года после тяжелой продолжительной болезни, поэтому сочинение, по всей вероятности, осталось незаконченным. Для будущего историка гомеопатического учения, его возникновения и развития эта работа окажется небесполезной, поскольку познакомит его с некоторыми подробностями личного характера, которых он нигде более не найдет и которые все же в отдельных случаях оказывали некоторое влияние на ход развития и распространения этого учения, при иных обстоятельствах легко могшего принять совершенно другой облик. Хотя не всегда возможно вовсе умолчать об ошибках людей, их совершивших, или лишь представить эти ошибки в более благоприятном свете, я все же твердо решил касаться их с величайшей деликатностью и вообще упоминать о них лишь там, где они повлияли на ход истории. Хотя я вовсе не намерен писать автобиографию, мне все же не обойтись без нескольких слов о самом себе, чтобы определить исходную точку, с которой я задумал начать повествование и от которой затем будет разматываться нить рассказа. Предназначенный родителями для будущего изучения богословия, я поступил в 1810 году в Хемницкий лицей, будучи весьма слабым четырнадцатилетним мальчиком и располагая столь скудными денежными средствами, что уже в первое время пребывания в Хемнице был вынужден давать уроки детям ткачей, чтобы заработать хотя бы несколько грошей на свои немногочисленные нужды. Со временем мне удалось получить более доходные уроки, однако они настолько отвратили меня от преподавательского занятия, что я с отвращением думал о времени, когда мне предстояло посвятить всю свою деятельность богословию. Но на этот раз Провидение распорядилось иначе. Я делил комнату с Горнбургом, который вскоре после этого отправился в университет, также намереваясь изучать богословие. Однако через полгода он вернулся на каникулы к родителям уже студентом-медиком, и ему не потребовалось особого красноречия, чтобы склонить и меня к этой науке, которая вообще гораздо больше соответствовала моему от природы весьма веселому темпераменту, нежели серьезное богословие, к которому я никак не мог почувствовать настоящего призвания. Впрочем, не стану скрывать, что еще одним побуждением к изучению медицины было мое убеждение, что, раз уж я собирался учиться в университете, это единственный возможный путь заработать себе на хлеб и даже, быть может, помочь моим бедным родителям из собственных сбережений. Мне это стало особенно ясно из поступков Горнбурга, который уже после полутора лет учебы в Лейпцигском университете, во время каникул в Хемнице, начал пробовать лечить больных и благодаря успешному излечению даже таких заболеваний, которые считались неизлечимыми, приобрел столь широкую известность, что в течение полугода совершенно не мог вернуться в Лейпциг. Лишь обеспечив себя благодаря своим лечениям обильными денежными средствами, он наконец покинул Хемниц, чтобы не откладывать чрезмерно продолжение занятий, которое теперь, при изменившихся обстоятельствах, стало для него значительно легче, чем прежде, тем более что его состоятельный покровитель, оказывавший ему щедрую поддержку, к тому времени умер. Мне тогда еще не исполнилось восемнадцати лет, и потому я не мог составить строгого, непоколебимого суждения. Но одно представлялось мне несомненным, чему немало способствовало и мое глубокое уважение к Горнбургу, которого я еще в лицее высоко ценил как первого ученика: Горнбург должен был быть одним из самых выдающихся людей, если сумел в столь короткое время приобрести знания и способности, на которые другим требуются многие годы. Итак, на восемнадцатом году жизни я с бодрым духом поступил в университет и всякий раз умел столь убедительно опровергать многочисленные возражения и увещевания моих весьма заботливых родителей против этого дорогостоящего обучения, что им ничего не оставалось, как делать хорошую мину при плохой игре. Их огорчала не столько необходимость отказаться от своего заветного желания, сколько тревога за мое дальнейшее существование при их весьма ограниченных средствах. В Лейпциге Горнбург вновь стал моим соседом по комнате и через три месяца после моего прибытия познакомил меня с Ганеманом и постарался добиться для меня доступа в ближайший круг друзей этого великого человека. Кто видел Ганемана, лично познакомился с ним и хотя бы однажды слышал, с каким высоким воодушевлением он говорил в своей увлекательной речи о своем чрезвычайно важном открытии в области практической медицины, тот, конечно, не найдет ничего удивительного в том, что новичок в медицине сразу стал почитать этого человека почти как святого и дал себе тайный обет безусловно посвятить себя ему и его учению. Я убежден, что всякий, кто лично знал Ганемана в то время, согласится со мной и не осудит моей, на первый взгляд, чрезмерной похвалы этому почтенному человеку, столь щедро одаренному природой выдающимися умственными способностями. Я ставлю его в один ряд с величайшими умами нашего времени в медицине и даже называю величайшим из них, поскольку ни один врач, кроме него, не положил начало столь грандиозному и вместе с тем столь прочно обоснованному труду и не довел его уже до такого совершенства, что он может смело стать рядом со старым методом лечения, а во многих отношениях даже превосходит его. Все это относится к настоящему времени, но уже тогда, когда я лично познакомился с Ганеманом, слава его была широко распространена, и он совершал исцеления, граничившие с невероятным и все более укреплявшие его известность. Особенно часто встречались тогда лекарственные заболевания, которые ему тем легче удавалось излечивать, что, исследуя физиологическое действие лекарств, он неизменно следовал правилу точно изучать также противоядия для каждого отдельного вещества. Он непременно должен был добиваться успешных исцелений, поскольку ему было ясно, что его лекарственные дозы, уже тогда весьма малые по сравнению с обычными лекарственными смесями, ничего не смогут сделать, если предварительно не предоставить на некоторое время самому себе больной организм, испорченный столь огромными количествами лекарств, чтобы собственная жизненная сила могла хотя бы отчасти преодолеть последствия их чрезмерного действия. Лишь после этого можно было яснее увидеть чистую картину естественной болезни и правильнее выбрать соответствующее средство. Но поскольку многие больные при таком выжидательном лечении легко могли утратить доверие к нему и его искусству, если бы он ограничивался одним наблюдением, не предпринимая никаких действий, он поневоле должен был прибегать к обману больного, который, благодаря своим благотворным последствиям, оказывался чрезвычайно полезным как для пациента, так и для врача. Обман состоял в том, что он самым тщательным образом предписывал диету, а больному давал, ut aliquid accepisse putet, простые порошки молочного сахара или устричных раковин. Во время этого кажущегося бездействия страдания больного нередко уже настолько изменялись к лучшему, что у него не оставалось ни малейших сомнений в действенности столь малых лекарственных доз. Поэтому он с полным доверием отдавал себя в руки основателя гомеопатии, и, несомненно, никому не приходилось раскаиваться в таком доверии. То обстоятельство, что подобные случаи лечения становятся теперь все более редкими, объясняется гораздо более простым способом назначения лекарств аллопатическими врачами и значительно меньшими дозами, которые они теперь предписывают по сравнению с прежними временами. К такому способу лечения они пришли почти бессознательно, под влиянием все более широкого знакомства с распространяющейся гомеопатией. Но и в другом отношении открытый и предложенный Ганеманом путь лечения должен был превосходить известные до того времени методы. Иначе такие люди, как Горнбург, начавшие изучать медицину всего лишь годом ранее, не могли бы уже достигать столь поразительных исцелений. Как бы высоко я ни ценил и ни уважал Горнбурга, даже при тогдашних моих весьма ограниченных представлениях о медицине вообще я все же понимал, что обычным путем такое было бы совершенно невозможно. Горнбург был человеком с живым и восприимчивым умом. Происходя из низшего сословия, своим образованием он был обязан исключительно Хемницкому лицею, где, будучи певчим в хоре и курренде, а также давая частные уроки, зарабатывал достаточно, чтобы оплачивать необходимое обучение и вносить своим неимущим родителям небольшую плату за свое содержание. Светского лоска ему недоставало, поскольку он вовсе не имел возможности общаться с представителями высших и образованных сословий. За все время нашего знакомства он так и не научился вполне свободно держаться в образованном обществе, по крайней мере в течение сколько-нибудь продолжительного времени, не ощущая тягостности своего положения. Тем не менее благодаря неисчерпаемому таланту рассказчика ему удавалось поддерживать свое положение в обществе и долго скрывать эту слабую сторону своего характера, поскольку никто не умел так, как он, с таким юмором, сопровождая рассказ выразительной мимикой, изображать смешные положения, сцены и другие примечательные происшествия, что даже не вполне приличные слова, обороты речи и жесты ему не всегда ставились в вину. Когда впоследствии эта его слабость стала известной, ему служили талисманом счастливые исцеления, благодаря которым ему многое прощалось и которые ставили его выше многих ученых врачей. Все это придало ему такую уверенность и свободу обращения, что нередко они переходили в величайшую дерзость. Особенно часто это случалось, когда он, как почти ежедневно бывало, отправлялся гулять в одну деревню неподалеку от Лейпцига, где встречался с несколькими уважаемыми горожанами, также ежедневно приходившими туда. В пылу беседы он позволял себе неосторожные высказывания о профессорах медицины и медицинских чиновниках. Эти слова выслушивались молча, но, несомненно, сохранялись в тайне далеко не столь тщательно, как следовало бы. Об этом легко можно судить по строгости, с которой проводился его экзамен на степень бакалавра. Подобное поведение экзаменаторов должно было бы заставить его задуматься и впредь соблюдать большую осторожность в своих речах. Но пламенное усердие, с которым он защищал гомеопатию, его твердая убежденность в гораздо большей состоятельности этого метода по сравнению со старым способом лечения, поощрение, которое он находил в лекциях Ганемана, и искренняя радость самого Ганемана, когда Горнбург рассказывал ему о своих выступлениях, лишь еще более укрепляли его в решимости продолжать начатую борьбу. Его речи становились все смелее и оскорбительнее, что привело к провалу на втором, собственно докторском экзамене и навлекло на него столь яростные преследования, что до самой смерти он уже не мог вполне радоваться жизни. Жаль было Горнбурга, ибо вместе с ним ушел из жизни человек большого и прекрасного таланта. Он пользовался не слишком большим числом гомеопатических лекарств, но те немногие, которые он применял, знал столь основательно и благодаря частому употреблению настолько точно изучил область их действия, что достигал с их помощью гораздо большего, чем иной врач с большим количеством лекарств, известных ему гораздо менее основательно. Из так называемых антипсорических лекарств он пользовался лишь Sulphur, Calcar., Silicea, Nitri acid. и некоторыми другими немногочисленными средствами. Практический талант его был замечателен, и едва ли многие могут похвалиться столь же щедрым даром благосклонной матери-природы. Нередко ему требовалось задать совсем немного вопросов, чтобы верным взглядом распознать болезнь и с правильным чутьем выбрать наиболее подходящее средство. Казалось, врачебная деятельность была для него всего лишь игрой. Но всякий, кто видел его у постели больного, невольно замечал, с какой серьезностью он отдавался своему искусству, и не мог не полюбить его и не проникнуться к нему глубоким уважением. С присущей ему особой проницательностью он нередко выделял самый, казалось бы, незначительный симптом как наиболее характерный для правильного выбора лекарства и редко ошибался. Благодаря этой уверенности он мог высказывать самые смелые прогнозы и точно предсказывать начало и конец лекарственного обострения. Я очень часто был тому свидетелем и именно поэтому не раз вступал с ним в споры, стараясь обуздать его самоуверенность. Однако мне это никогда не удавалось, поскольку в ответ он почти всегда приводил счастливые случаи из своей практики, а немногочисленные неудачные рассматривал как исключения из правила. Такого же таланта он требовал и от других гомеопатических врачей и называл ленивыми тех, кто не мог приобрести его в той же степени, ибо ему никогда не приходило в голову, что в этом отношении он обладает преимуществом перед другими. Как человека Горнбурга можно было только любить и уважать, особенно как друга, поскольку он был добродушен, отзывчив, открыт, предупредителен и в высшей степени готов оказать совет и помощь. Вероятно, лишь многочисленные горькие переживания, непризнание его внутреннего достоинства, нападки, которым он подвергался, постоянно возобновлявшиеся интриги и недоброжелательные речи, которые ему передавали, послужили причиной того недоверия к людям вообще и даже к лучшим друзьям, которое развилось у него в последние годы жизни. Таков был человек, который оказал столь большое влияние на всю мою жизнь и собственным примером, и тем, что ввел меня в круг Ганемана. Возможно, и без него я почувствовал бы влечение к медицине, но весьма сомнительно, стал бы я приверженцем гомеопатии, которая в то время служила для молодых студентов лишь предметом насмешек. Столь же легко я мог бы сделаться человеком с весьма односторонним образованием, если бы последовал совету Ганемана изучать только его учение, покоящееся на прочном основании, тогда как старый способ лечения будто бы вовсе не содержит ничего достоверного. Это было требование, которое он предъявлял всем своим ученикам и которое во многих отношениях принесло большой вред и сделало несчастными некоторых из его последователей. Я заметил на лице Ганемана удивление, когда возразил ему вопросом: возможно ли вообще сдавать экзамены только по гомеопатии? Многочисленные уклончивые ответы, к которым он прибегал, чтобы избежать ответа на этот вопрос, достаточно убедили меня в затруднительности и неосуществимости его предложения. За все время моего обучения мы больше никогда не возвращались к нему в личных беседах. Более того, когда вокруг него собирались несколько учеников, в том числе и я, он, казалось, намеренно игнорировал подобные предложения других молодых людей, поскольку, должно быть, сам убедился в их несостоятельности. Он охотно беседовал со мной о науках, лекции по которым я посещал, и особенно при обсуждении Материи медики и терапии нередко приходил в такое сильное возбуждение, что, казалось, готов был расколоть чашечку своей курительной трубки. Я охотно и намеренно давал все новую пищу этому возбуждению, поскольку, с одной стороны, его пламенное воодушевление доставляло мне удовольствие, а с другой — я приобретал новые познания в гомеопатии. Многими прекрасными практическими замечаниями, касающимися гомеопатии, я обязан именно этим вспышкам. Вообще было чрезвычайно интересно видеть Ганемана, этого невысокого, коренастого человека с подтянутой осанкой и твердой походкой, с лысой макушкой и высоким, красиво очерченным лбом, в состоянии такого воодушевления. Кровь приливала тогда к его голове, жилы набухали, лоб краснел, глаза сверкали огнем, и он вынужден был снимать свою маленькую шапочку, чтобы дать прохладе доступ к разгоряченной голове. Обычно только научные вопросы, и прежде всего его новое учение, могли привести его в такое возбуждение, при котором он казался настоящим апостолом. Да и разве не был он апостолом своего искусства? Он, несомненно, чувствовал это, и его великое творение слишком красноречиво стояло перед его мысленным взором, чтобы он не сознавал, что совершил нечто такое, чего не сумели сделать тысячи людей до него и чего не сделают тысячи и десятки тысяч после него! В такие мгновения он забывал обо всем окружающем мире, и перед его внутренним взором стояла лишь величественная идея, которой он дал жизнь. Для его учеников было возвышающим душу зрелищем видеть учителя таким среди них. В эти мгновения, несомненно, каждый воодушевлялся и давал себе обещание, несмотря на все преследования, с которыми мы уже тогда успели вдоволь познакомиться, оставаться верным делу и по мере сил содействовать развитию великого творения. Сам Ганеман предоставлял для этого прекрасную возможность, предлагая каждому, кого он считал свободным от болезней, испытывать лекарства на самом себе. Мы еще не были знакомы с медициной, а тем более с тем, каким образом следует испытывать лекарства на здоровых людях. Поэтому ему прежде всего приходилось наставлять нас и давать точные указания относительно того, как мы должны вести себя во всех отношениях во время испытаний. Он делал это немногими словами, но с величайшей ясностью и наглядностью, следующим образом. Человеческий организм в те годы, когда он почти достиг полного развития, менее всего склонен заболевать вследствие преходящих воздействий и лишения привычных удовольствий, поскольку жизнедеятельность, еще сохраняющая всю свою целостность, устраняет возможные неблагоприятные последствия, не позволяя им сколько-нибудь заметно проявиться. Поэтому, полагал он, молодым людям не требуется продолжительной подготовки к испытанию лекарств; необходимо лишь твердое намерение избегать всего, что могло бы помешать этому занятию. Он строго запрещал во время подобных испытаний кофе, чай, вино, крепкие спиртные напитки и все прочие возбуждающие напитки, а также острые пряности, например перец и имбирь, даже сильно посоленные блюда и кислоты. В то время употребление пива еще не достигло той высокой степени, той кульминационной точки, на которой оно находится теперь, и потому он не запрещал нам во время испытаний употреблять легкое лейпцигское белое и темное пиво. Он предостерегал от продолжительных напряженных занятий и чтения романов, равно как и от многих игр, сильно занимающих не только воображение, но и ум, — азартных игр, карт, шахмат, бильярда, поскольку все это могло помутить наблюдательность и сделать ее ненадежной. Вместе с тем он отнюдь не требовал полного бездействия, а лишь советовал заниматься более легкими делами, поддерживать непринужденные беседы, гулять на свежем воздухе, соблюдать умеренность в еде и питье и не спать слишком долго, по возможности на матрасе, под легким одеялом. Лекарства, которые предстояло испытывать, он давал нам сам: растительные — в виде эссенций или настоек, остальные — в первом или втором растирании. Он никогда не скрывал от нас названия лекарства, подлежавшего испытанию, а его желание, чтобы впредь мы сами приготовляли все лекарства, которое мы, первые ученики, добросовестно исполняли, достаточно убеждало нас в том, что он никогда не вводил нас в заблуждение относительно испытываемых средств, быть может, преследуя при этом какую-нибудь особую цель. Поскольку большинство лекарств он уже испытал на себе и своих близких, их сила и действие были ему достаточно известны, чтобы каждому из нас, сообразно его индивидуальным особенностям, точно указать число капель или гранов, с которых следовало начинать испытание, не опасаясь причинить себе какой-либо вред. Эту дозу смешивали с возможно большим количеством воды, чтобы увеличить число точек соприкосновения лекарства с организмом по сравнению с его употреблением в неразведенном виде, и принимали утром натощак, после чего в течение часа ничего не ели и не пили. Если спустя три-четыре часа не обнаруживалось никаких изменений самочувствия, мы должны были принять несколько большее число капель, иногда даже двойную дозу. Отсчет времени начинался с момента приема этой последней дозы; то же правило соблюдалось, если лекарство приходилось принимать в третий раз. Если и после трехкратного приема оно не вызывало сколько-нибудь значительных изменений, Ганеман заключал, что организм данного человека невосприимчив к этому лекарству, и потому прекращал дальнейшие испытания на нем. Спустя несколько дней тому же человеку предлагалось испытать другое средство. Чтобы можно было немедленно и точно записывать возникающие болезненные ощущения, он советовал всегда иметь при себе дощечку для записей и карандаш. Это имело и то преимущество, что человек яснее осознавал характер испытанного ощущения (боли) и мог дать ему определенное обозначение, чего не всегда удавалось добиться, когда симптомы записывались лишь спустя некоторое время. Каждый появлявшийся симптом следовало записывать во всей его совокупности, даже если в нем соединялись самые разнородные ощущения. Далее предписывалось после каждого симптома указывать в скобках время его появления, отсчитываемое от последнего приема лекарства. Лишь тогда, когда в течение одного-двух дней не возникало уже ни одного лекарственного симптома, Ганеман считал действие лекарства окончившимся и предоставлял организму еще некоторое время покоя, прежде чем приступить к испытанию нового средства. Симптомы, которые мы ему представляли, он никогда не принимал просто на веру, а каждый раз подробно разбирал их вместе с нами, чтобы удостовериться, что мы употребили правильные выражения и обозначения и не сказали ни слишком много, ни слишком мало. Вначале при этом нередко обнаруживались неточности, однако с каждым новым испытанием они становились все реже и наконец совершенно исчезали, по крайней мере у тех, кто понимал важность дела и относился к испытаниям с подлинной серьезностью. К числу таких людей я всегда мог причислять себя и потому до сих пор твердо полагаюсь на симптомы, наблюдавшиеся мною самим. Вообще лекарственные испытания представляют собой своеобразное занятие, вовсе не столь легкое, как может показаться. Для того чтобы правильно уловить симптомы, проявляющиеся лишь едва заметными признаками, требуется особая внимательность. Между тем именно эти симптомы нередко оказываются наиболее важными, своеобразными и характерными, имеющими гораздо большее значение, нежели бурно возникающие явления. Первые чаще всего появляются после меньших, более мягко действующих доз лекарства, тогда как последние обязаны своим происхождением более сильным дозам. По крайней мере, мне представлялось именно так, и я высказываю здесь свое скромное суждение, основанное исключительно на собственных наблюдениях. Другое наблюдение, сделанное мною на самом себе, заключалось в том, что после второй или третьей, более сильной дозы я редко мог рассчитывать на появление симптомов, если первая, меньшая, прошла совершенно бесследно. Если же уже после первого приема обнаруживались хотя бы слабые зачатки симптомов, я мог с уверенностью ожидать, что с каждым часом они будут развиваться все более отчетливо и приобретать все более характерные особенности. Неоднократно я полагал, что прием второй, более сильной дозы поможет сделать эти симптомы еще яснее, но почти всякий раз ошибался и нередко, к своему искреннему сожалению, убеждался, что после этого вообще переставал появляться какой бы то ни было симптом. Физиология в то время была еще весьма далека от той ступени развития, на которой мы находим ее теперь, а о патологической анатомии едва ли можно было говорить. Поэтому теперь не следует удивляться тому, что полученные тогда лекарственные симптомы излагались в том самом виде, в каком их наблюдали, без каких-либо предположений об их вероятном значении и тому подобных рассуждений. В новейшее время это обстоятельство, хотя и несправедливо, почти ставится нам в упрек. Однако при этом следует помнить, что Ганеман полагал возможным утвердить свою новую систему лишь при условии полного ниспровержения старой, к которой прежде всего относились и названия болезней. Поэтому он неизбежно должен был стремиться избегать этих названий также при записи лекарственных симптомов. Другой упрек, от которого, однако, нельзя отмахнуться, заключается в том, что обозначения симптомов нередко отличаются большой неясностью даже там, где самому Ганеману стоило бы совсем небольшого труда устранить этот недостаток при личном разборе представленных нами симптомов. Так, например, было нетрудно указывать боль, возникающую внутри организма, не только посредством обозначения соответствующей наружной области, но также называя внутренний орган, расположенный в этой области; точнее характеризовать ревматические или подагрические боли в бедрах, ляжках, плечах и предплечьях и так далее, указывая мышцы, в которых они возникали; несколько подробнее и определеннее описывать появлявшуюся кожную сыпь или воспалительное поражение, например глаз, а также точно прослеживать все изменения кожной сыпи вместе с сопровождающими их лихорадочными явлениями, начиная с первого появления высыпаний и вплоть до полного восстановления нормального состояния кожи, и так далее. Разумеется, в то время, когда я состоял членом общества по испытанию лекарств, подобные соображения мне еще не приходили в голову. Однако поскольку я довольно рано начал лечить больных по этой системе, то вскоре стал все яснее сознавать недостатки лекарственных симптомов при обследовании каждого нового пациента. Если бы при позднейших испытаниях мы сумели избежать этих недостатков, то благодаря произошедшему за истекшее время преобразованию физиологии, химии, методов физического исследования болезней, патологической анатомии и микроскопических исследований мы могли бы добиться таких огромных успехов, которые избавили бы нас от необходимости повторного испытания многих лекарств. Однако дело обстоит так, как оно обстоит, и потому всякие дальнейшие рассуждения на этот счет бесполезны. К тогдашнему обществу испытателей лекарств принадлежали Штапф, Гросс, Горнбург, Франц, Вислиценус, Лейтхорн, Герман, Рюккерт, Ланггаммер и я. Пятеро из них уже умерли; Лейтхорн и Герман не отличались особой приверженностью нашему делу и впоследствии совершенно исчезли из поля зрения, по крайней мере моего, поскольку, несмотря на все расспросы, мне больше никогда не доводилось слышать их имен среди гомеопатов. Поэтому о них нечего больше сказать. Тем охотнее я вспоминаю остальных, как живых, так и умерших, поскольку все мы с удовольствием общались друг с другом и были почти вынуждены держаться вместе: прочие товарищи по университету избегали нас едва ли не как зачумленных. Несомненно, требовалось немалое мужество, чтобы при столь угнетенном положении сохранять верность учению, достоинство которого мы тогда еще не могли надлежащим образом оценить собственными силами и которое повсеместно подвергалось столь несправедливому осуждению. Но еще большие жертвы мы приносили новой системе лечения, когда в столь юном возрасте, стремясь честно и добросовестно исполнить обещание, данное нашему Ганеману как испытателями лекарств, отказывались от многих удовольствий и наслаждений. В более зрелые годы, при более рассудительном взгляде на вещи и твердых убеждениях, подобные отказы представляются далеко не столь трудными! Только любовь к делу и восторженное почитание Ганемана могли вознаградить нас за все эти многочисленные лишения, а быть может, также смутная мысль, которую внушало нам наше честолюбие, что и наши лекарственные испытания внесут свою небольшую лепту в возведение великого фундамента. Штапф уже не жил в Лейпциге, а лишь время от времени приезжал туда из Наумбурга, где тогда поселился. Его бросавшееся в глаза добродушие сразу завоевало ему все сердца. Более близкое знакомство с ним вскоре показало, что своими познаниями он во всех отношениях намного превосходил нас, хотя докторский титул еще не украшал его имени. Однако и без всяких притязаний ему отдавали должное уважение, которого заслуживали его высокое научное образование и врожденный врачебный талант. Общение с ним было поучительным во многих отношениях, а сам он, казалось, едва сознавал, насколько превосходил всех остальных. Именно за эту скромность его и ценили столь высоко. Хотя каждый из нас стремился почерпнуть что-нибудь из его знаний, а он охотно и дружелюбно удовлетворял нашу любознательность, его природному темпераменту было несвойственно долго задерживаться на одном предмете. Возможно, этому способствовала и значительно большая быстрота и острота его понимания. Эта подвижность ума составляла одну из особенностей его характера, которая никогда ему не изменяла, ибо даже при этой склонности, напоминавшей порхание бабочки, не пропадало ничего, что представляло хотя бы некоторый интерес. Напротив, именно быстрота, с которой он касался самых различных вопросов, побуждала мыслить острее и оставляла тем более прочное впечатление. Серьезнейшие научные предметы обсуждались среди шуток и смеха, поскольку в разговор непременно вплетались какое-нибудь остроумное замечание, забавная история или что-либо подобное, причем поучительный характер беседы нисколько от этого не страдал. Однако довольно о Штапфе, с которым я лично познакомился лишь несколькими годами позднее, когда смог убедиться в справедливости всего только что написанного, что прежде большей частью знал со слов Горнбурга. Я многим ему обязан, но думаю, что он не поблагодарил бы меня, если бы я при его жизни продолжал характеризовать его так, как начал здесь. С тех пор многие врачи-гомеопаты познакомились с ним лично, многие знают его также как редактора "Архива гомеопатического врачебного искусства", и потому им будет нетрудно дополнить все, что я мог бы еще сказать в его похвалу. Гросс также был дорогим другом для всех нас, а для меня оставался таковым до самой своей слишком ранней смерти. При всей его непритязательности и скромности нашему веселому, жизнерадостному юношескому нраву было нелегко сразу сблизиться с этим от природы более серьезным человеком, казавшимся почти холодным и неразговорчивым. Лишь продолжительное общение с ним убедило, по крайней мере меня, что Гросс способен быть не только веселым, но и по-настоящему участливым другом. Хотя он поступил в университет на год раньше меня, с Ганеманом он познакомился ненамного раньше. Когда я впервые увидел его у Ганемана, то принял за больного, который собирался воспользоваться гомеопатическим лечением, поскольку его наружность, желтовато-серый цвет лица, его одутловатость, нежелание разговаривать и тому подобные признаки свидетельствовали, как мне казалось, о нездоровье. Но поскольку Гросс ушел от Ганемана раньше меня, я узнал от последнего, что Гросс ревностно предан гомеопатии, что он надеется воспитать из него одного из лучших своих учеников и настоятельно советует мне искать более близкого общения с ним. Я вскоре постарался последовать этому совету, о чем никогда не имел причин сожалеть. Нужно было совершенно оставить без внимания его внешность, поскольку она никого к нему не располагала, и обращаться только к внутреннему человеку, к самой его сущности. Тогда вскоре открывались его доброжелательность и дружеское расположение, и после этого уже невозможно было расстаться с ним, если только собственная неуживчивость, упрямство или неверное истолкование его добрых намерений не приводили к разрыву возникшей дружбы. Время показало, что Ганеман не ошибался, предполагая видеть в нем одного из лучших своих учеников. Во всей своей практической деятельности Гросс, несомненно, оставался самым ревностным гомеопатом, какого только можно было встретить. Он никогда не отступал от указанного пути, строго защищал основные положения учителя и даже там, где придерживался иного мнения, подчинял его высказываниям Ганемана. Такое благоговейное отношение к последнему он сохранял долгое время, пока многочисленные тяжелые минуты, пережитые им вследствие горьких упреков со стороны более молодых, но иначе мыслящих коллег-гомеопатов, не заставили его изменить свою позицию и не побудили столь же открыто высказывать собственные, расходившиеся с учителем взгляды, как это делал сам Ганеман. Это привело его к чрезвычайно неприятным столкновениям. Он постоянно оказывался между двух огней, поскольку теперь уже не мог угодить ни одной из сторон. Однако он не позволил этим обстоятельствам сбить себя с пути. Он был и оставался ревностным гомеопатом и делал все возможное, что, по его мнению, могло хотя бы в некоторой степени содействовать процветанию нового метода лечения. Несмотря на болезненный вид, Гросс в то время, когда я с ним познакомился, никогда не жаловался на телесные недуги. Поэтому Ганеман без колебаний привлек его к участию в испытаниях лекарств, надеясь даже извлечь из этого пользу для него самого. По этой причине он охотно выбирал для испытаний такие средства, от действия которых ожидал благоприятного влияния на внутренние органы Гросса, казавшиеся болезненными, и на происходившие от их состояния внешние проявления, — если только он действительно мог определить это заранее. Гросс был одним из самых искусных испытателей лекарств среди нас, и наблюдавшиеся им симптомы имеют большую практическую ценность. Более того, я ставлю его симптомы, равно как симптомы Франца и Штапфа, в один ряд с симптомами самого Ганемана. Франц, этот весьма одаренный человек, которому впоследствии выпали тяжелые испытания вследствие многолетних телесных страданий, ставших также причиной его ранней смерти, в то время, когда я с ним познакомился, был помощником Ганемана. Он поступил в университет на год раньше меня, намереваясь изучать богословие. В Лейпциг он приехал уже болезненным, и многолетнее лечение, не принесшее сколько-нибудь заметного восстановления здоровья, которое он утратил вследствие неправильно леченного кожного высыпания, побудило его принять решение вовсе отказаться от всяких лекарств. Вероятно, при свойственной ему твердости характера он и осуществил бы это намерение, если бы один из его друзей, студент-медик, не обратил его внимания на Ганемана и его новый метод лечения. Он решился обратиться за советом к Ганеману и не только был им излечен, но и его беседы о медицине вообще, в особенности ясное, наглядное и отчетливое изложение простого учения о лечении, пробудили в нашем Франце совершенно иное желание, нежели то, с которым он расстался со своими родителями, отправляясь в университет. Выражаясь студенческим языком, он переменил седло, стал медиком, а вскоре и помощником Ганемана, его правой рукой. Несомненно, однако, что лишь немногие, кроме него, могли бы проявить подобную настойчивость. Как известно, Ганеман в то время уже не посещал больных; все приходили к нему на дом, а те, кто не мог явиться лично, присылали кого-нибудь из своих близких, чтобы сообщить о состоянии больного. Таким образом, помощник для врачебной практики Ганеману не требовался, и Франц оказался бы для него бесполезным, если бы он не привлек его к техническим и чисто механическим работам. Франц был хорошим ботаником. По крайней мере, он прекрасно знал все лекарственные растения и места их естественного произрастания. Он усердно старался точно изучить почву, свойственную каждому роду растений, и, приобретя эти знания, не успокаивался до тех пор, пока не находил нужное растение во всех известных ему условиях и обстоятельствах его произрастания. Но едва растение попадало в жилище Ганемана, они не теряли ни минуты, стремясь как можно скорее приготовить его в свежем состоянии для лекарственного употребления. Оба работали рука об руку с большим удовольствием, причем ни один не считал для себя унизительной даже самую черную работу. Химическая лаборатория была для них настоящим святилищем, из которого их было столь же трудно выгнать, как лисицу из ее норы. Помимо этой технической работы существовали еще два вида чисто механического труда, которым никто не завидовал Францу, — я, во всяком случае, предпочел бы даже чистить картофель. Первый заключался в распределении симптомов каждого лекарства по схеме, предписанной Ганеманом. Эту работу приходилось выполнять почти ежедневно, чтобы постоянно поступавший от испытателей новый материал не накапливался чрезмерно. Второй состоял в переписывании каждого отдельного симптома, иногда по нескольку раз, чтобы затем вклеивать его в разных местах в алфавитном порядке. Такова была повседневная работа Франца, и он не уставал выполнять ее, всякий раз принимаясь за нее с новым усердием. Благодаря этому, равно как и своей располагающей приветливости, он снискал любовь и уважение Ганемана и всей его семьи. После всего сказанного может почти показаться, будто Франц был всего лишь машиной. Но отнюдь нет! Человек со столь высокими умственными дарованиями мог из любви и уважения к своему выдающемуся учителю добровольно взяться за такую механическую работу. Однако думать, будто он настолько не понимал своего положения, что оказался бы совершенно непригодным к чему-либо иному, мог лишь тот, кто был мало знаком с внутренним миром и характером Франца. Напротив, он принадлежал к числу наиболее деятельных поборников гомеопатии. После избавления от своих тогдашних страданий он с искренней преданностью присоединился к обществу испытателей лекарств, проявляя живейший интерес к этому чрезвычайно важному делу. Он обогатил гомеопатическое учение о лекарствах не только в те годы, но и впоследствии, когда стал самостоятельным врачом, собственными исследованиями отдельных лекарственных веществ, испытания которых проводил добросовестно, с большой осмотрительностью, точностью и немалым самопожертвованием. Ганемановское учение о лекарствах и "Архив гомеопатического врачебного искусства" служат убедительными свидетельствами этих достойных признания трудов. Вислиценус, и поныне живущий в Эйзенахе, также принадлежал к нашему обществу испытателей лекарств. Его замкнутость, тихий и приветливый нрав привлекали меня к нему уже потому, что мой собственный характер, хотя и веселый, но вместе с тем застенчивый, находил в его характере больше созвучия. Кроме того, мы почти всегда слушали одни и те же университетские лекции, что все больше сближало нас и позволяло заниматься вместе частными исследованиями. Мы также нередко проводили испытания лекарств совместно или, по крайней мере, помогали друг другу находить наиболее точные выражения для описания испытанных ощущений и взаимно обращали внимание на заметные изменения нашей внешности, душевного состояния и поверхности тела. Часто симптомы лекарств, наблюдавшиеся нами на самих себе, причиняли нам немало тревог и забот. Нередко они становились причиной того, что при последующих испытаниях мы принимали лекарства в еще меньших дозах, нежели предписывал Ганеман, поскольку последний, когда мы сообщали ему о тревоживших нас симптомах, неизменно, казалось, высказывал сомнение в том, действительно ли они вызваны действием лекарства, а не каким-либо собственным заболеванием. |