Д-р Франц Гартман (Германия)
Франц Гартман

Мой опыт и наблюдения в гомеопатии.
Вклад в ее раннюю историю

Allgemeine Homöopathische Zeitung, 1850—1852

Перевод под ред. автора сайта

Рюккерт, также уже отошедший к праотцам, был своеобразным человеком, но вместе с тем непостоянным во всем, за что принимался, поверхностным, никогда не отличавшимся настойчивостью и все же весьма сведущим. Он скользил преимущественно по поверхности всякого знания и потому никогда не достигал настоящей основательности, поскольку более значительные трудности, встречающиеся в начале изучения каждой науки, преодолевал легче, нежели меньшие, возникающие при дальнейшем углублении в нее. Если прибавить к этому непостоянство, господствовавшее над всей его жизнью, от которого он, быть может, избавился бы ранее под руководством серьезного человека с твердым характером, то станет понятным, почему знания его, при всей их обширности, не отличались глубиной. Несмотря на эту ветреность, нельзя было не полюбить его, чему немало способствовали его располагающие манеры, нередко искрометное остроумие, услужливость и тому подобные качества. Однако завоевать его как настоящего друга было трудно, поскольку в нем всегда жило некоторое недоверие к другим людям, от которого он не мог освободиться даже тогда, когда ему совершенно ясно доказывали его необоснованность. Он был своего рода некромантом, охотно занимался сверхъестественными предметами, мог часами сидеть, погруженный в размышления, устремив взгляд в одну точку и совершенно забыв себя и все окружающее. Поэтому он больше всего любил одиночество и по этой причине снял садовый павильон исключительно для собственного пользования. Окна моего жилища находились как раз напротив павильона, и, поскольку я часто работал по ночам, мне доводилось видеть, как он летом и зимой, днем и ночью, в любое время большими шагами расхаживал взад и вперед. Нередко он даже ночью вел из окна философские беседы с кошками, навещавшими его в саду. Словом, Рюккерт был легко восприимчив ко всему, но столь же легко начинал тяготиться узами регулярности и порядка. Вскоре он охладевал к своим благим намерениям, легкомысленно отбрасывал едва начатое дело, чтобы найти себе новую игрушку. Так было и с лекарственными испытаниями. Чистое учение о лекарствах обязано ему весьма немногим, причем симптомы, обозначенные именем "Рюккерт", принадлежат не ему, а его однофамильцу, которого я помню лишь смутно.

Мне остается сказать несколько слов о Ланггаммере, также умершем уже несколько лет тому назад. Если бы мое молчание не оставило пробела, я предпочел бы вовсе о нем не говорить. Однако частое упоминание его имени в ганемановском учении о лекарствах возлагает на меня обязанность вспомнить и о нем. Это был маленький, несколько тщедушный человек, и столь немилостивое отношение природы к его телу, вероятно, в известной мере отразилось и на его духе. Он был на десять лет старше меня, и эту скудость умственных способностей нельзя было объяснить иначе как пренебрежением необходимой деятельностью, недостатком прилежания, увлечением бесплодными мыслями и преданием столь любимому far niente — ничегонеделанию. От всех этих свойств он не сумел избавиться и в университете, чему, впрочем, существенно способствовало и его стесненное материальное положение. Однако он получал несколько стипендий, которые ставили его если не в лучшее, то по крайней мере в равное со мной положение, поскольку я получал от родителей не более 60–70 талеров в год, что при их обстоятельствах составляло чрезвычайно большую сумму. Таким образом, положение Ланггаммера нельзя было назвать более неблагоприятным, чем мое. Если бы склонность к безделью не господствовала над ним, он мог бы, несмотря на все заботы, к которым в молодые годы не следует относиться слишком серьезно, с большим прилежанием заниматься науками. Но ему не удавалось подняться даже до некоторой посредственности. В душе он был добрым человеком, однако боязливым, робким, недоверчивым — и все это скорее вследствие сознания собственной умственной слабости. Кое-кто, вероятно, удивится, почему я столь подробно останавливаюсь на недостатках Ланггаммера. Но я говорю здесь о первом обществе испытателей лекарств и о результатах, полученных при испытании лекарств. Симптомы каждого отдельного испытателя всегда носят более или менее индивидуальный характер. Однако индивидуальность человека зависит не только от его природного склада, но всегда служит также верным отражением его страстей, привычек и тому подобных особенностей, которые проявляются не только в его поступках и поведении, но даже в ощущениях, проявлениях и деятельности органов. Так обстояло дело и с Ланггаммером. Он находился уже в зрелом возрасте и при своей решительной склонности к бездеятельности все же должен был о чем-нибудь думать, чтобы проводить время. Что же могло занимать его больше, чем собственное будущее? Он не мог смотреть на него с радостной уверенностью, поскольку оно, несомненно, не обещало ничего благоприятного, если только дух не одержит верх над плотью. Именно это угнетало его, делало неприветливым, недовольным и печальным. Лишь веселое общество, отвлекавшее его от мрачных размышлений, возвращало ему хорошее настроение. Когда подобные мысли не заполняли круг его фантазий, перед ним возникала своего рода фата-моргана, рисовавшая ему сладострастные картины и весьма часто приводившая его в эротический экстаз, который не оставлял его даже ночью, когда он лежал в постели. Из всех этих подробно описанных обстоятельств можно объяснить записанные им симптомы со стороны духа и душевного состояния, равно как и половой сферы, а также нередко наблюдаемое большое сходство этих симптомов при испытании различных лекарств. Большинство остальных его симптомов также не имеет большей ценности, поскольку вследствие неспособности правильно определять свои ощущения и ясно выражать их Ганеману чаще всего приходилось самому подсказывать ему подходящие слова, из которых тот затем выбирал.

Если не ошибаюсь, примерно в то же время, быть может, всего на полгода позднее, в Лейпциге поселился зубной врач Гутман, который каким-то образом узнал о новом методе лечения. Не чуждый успехам медицинской науки и уже тогда питавший убеждение, что и зубоврачебное искусство, быть может, могло бы извлечь из них пользу, он обратился к Ганеману. Последний не только укрепил его в этом мнении, но и подтвердил его фактами. Гутман также присоединился к обществу испытателей лекарств и впоследствии, насколько позволяли ему силы, трудился на благо своего искусства.

Таков был в то время небольшой кружок, который мы составляли вокруг Ганемана и которому в лучшем случае приходилось терпеть насмешливые улыбки и иронию, а при более враждебном отношении — ненависть и преследования, причем не только на протяжении всего университетского обучения, но и еще долгое время после него. Я до сих пор живо помню, каким мучениям подвергли Горнбурга на экзамене на степень бакалавра эти старые ретрограды и как ему лишь с большим трудом удалось избежать провала, тогда как жалкие тупицы, не годившиеся Горнбургу и в подметки, выдерживали экзамен с отличием (cum laude) и доныне, будучи ограниченными, но обласканными судьбой врачами, продолжают здесь благоденствовать. Горнбургу была чужда всякая скрытность. Он не умел утаивать от других то, что сам признавал истинным и правильным, а потому предпочитал открыто и свободно высказывать свои убеждения и делиться с окружающими своими мнениями и взглядами, чтобы побудить их к подобным же исследованиям. Если бы он делал это менее резко, то, вероятно, приобрел бы больше сторонников. Однако он следовал тому же пути, который избрал для себя Ганеман: презирал и поносил тех, кто не сразу разделял его убеждения. В своем рвении он не принимал во внимание, что сам еще далеко не Ганеман, который уже в других отношениях пользовался авторитетом среди врачей и потому мог с большей убедительностью отстаивать свои взгляды. Он не задумывался над тем, что своими оскорблениями наносил обиду не только отдельным людям, но и целому сословию, прежде пользовавшемуся большим уважением и достойному почтения. Не принимал он во внимание и того, что именно это сословие, единственное признаваемое государством, имело право выносить окончательное суждение о его знаниях и способностях и что от благосклонности его представителей всецело зависело его будущее существование. Но все это его не заботило. Он наживал себе врагов и полагался на свои знания! Насколько сильно он в этом заблуждался, достаточно убедительно показало будущее. Ему позволили выдержать первый экзамен, чтобы затем тем больнее уязвить его отказом на втором и даже заставить провалиться вторично. Ненависть к нему доходила до того, что на факультеты других университетов, от которых можно было ожидать большей снисходительности и готовности присудить Горнбургу докторскую степень, направлялись злонамеренные внушения относительно него и его врачебной деятельности. Таким образом, вся жизнь Горнбурга была отравлена, поскольку ему никак не удавалось получить степень доктора медицины. Несчастье заключалось в том, что тогдашний преподаватель клинической медицины — несомненно, человек весьма сведущий, хотя он никоим образом не обнаружил публично своих знаний, — одновременно входил в состав высшего медицинского ведомства Саксонии и, следовательно, благодаря своему положению мог выступать одновременно и обвинителем, и судьей. Ганеман и его ученики, которых он имел обыкновение именовать исключительно пренебрежительным названием "невежды", были ему настоящим бельмом на глазу. Его жесточайшая ненависть преследовала все, что хотя бы отдаленно напоминало о Ганемане и его учении. Он даже не считал нужным скрывать это. Напротив, ему доставляло удовольствие, прикрываясь своей ученостью и преподавательским званием, тиранить и публично позорить неугодных ему студентов. Именно так однажды он поступил и с Горнбургом, когда у постели больного, страдавшего самым обыкновенным ревматизмом плеча, стал экзаменовать его по всем мышцам спины, местам их прикрепления и вообще по их подробному анатомическому расположению. Единственная цель заключалась в том, чтобы, воспользовавшись тем, что Горнбург уже не помнил всего с той же точностью, с какой это знал сам преподаватель, прежде занимавший должность прозектора при здешнем анатомическом театре (эту должность медицинский советник занимал до своего назначения преподавателем клиники), получить возможность назвать его невеждой. Но довольно пока об этом человеке. Впоследствии мне еще несколько раз представится случай вернуться к нему, поскольку он неоднократно оказывал неблагоприятное влияние на гомеопатический метод лечения и на его представителей. Поэтому совершенно понятно, что я не могу вспоминать о нем с особенной доброжелательностью. Однако виноват в этом не я, а он сам, и я не считаю себя обязанным скрывать от потомства его поступки, поскольку обещал правдиво передавать исторические события.

Впрочем, между собой мы жили весьма дружно, мало заботились о враждебных взглядах и нападках наших товарищей по университету, честно и добросовестно занимались своими науками и временами находили в семье нашего учителя Ганемана, по вечерам после восьми часов, место общего сбора, где вновь обретали силы для противостояния новым обидам и притеснениям. Ведь Ганеман прекрасно умел вновь поднимать наш нередко падавший дух. Если мы долгое время не собирались у него, он вновь приглашал нас к себе на ужин, в котором участвовала вся его семья. В такие минуты он чувствовал себя счастливым, словно отец среди своих детей, и это удовольствие проявлялось во всем его поведении. На эти ужины приглашались также другие ученые, не принадлежавшие к врачебному сословию, но горячо сочувствовавшие гомеопатии. Беседы тогда становились весьма оживленными и разнообразными: они далеко не всегда вращались вокруг гомеопатии, но касались и других важных и неважных предметов, смотря по обстоятельствам. Эти вечерние трапезы у Ганемана принадлежали к числу самых приятных наших удовольствий не столько ради удовольствия вкусно поесть, сколько благодаря чрезвычайно веселым и остроумным беседам. И теперь еще я вспоминаю о них с истинным наслаждением. Особую живость им всегда придавал один из остроумнейших людей, некий доктор философии и экстраординарный профессор Бейер, у которого одна острота следовала за другой. Для нас, впрочем, оставалось непостижимым, каким образом этот человек мог постоянно сохранять столь веселое и жизнерадостное расположение духа и только о том и заботиться, чтобы передать его окружающим, тогда как природа обошлась с ним столь немилостиво: телом он едва походил на четырех-пятилетнего ребенка и, чтобы дотянуться до стола и иметь возможность есть, нуждался в значительной подставке на сиденье. Он почти постоянно страдал астмой, особенно заметной при ходьбе, и эта болезнь стала причиной его ранней смерти.

Бесконечные насмешки со стороны студентов, злобные взгляды большинства профессоров, боязливое уклонение всех от более близкого общения с нами, словно мы были поражены какой-нибудь заразной сыпью, делали мое пребывание в Лейпциге поистине мучительным. Поэтому посещение другого университета, хотя бы на некоторое время, представлялось мне чрезвычайно желательным. Это желание еще более усилилось вследствие отъезда в Берлин одного из моих друзей юности и товарищей по избранной профессии. И вот, не имея, собственно, ясного представления о том, откуда взять денежные средства для осуществления этого намерения, я быстро решился привести его в исполнение. Проучившись в Лейпциге два с половиной года, я на Михайлов день 1817 года отправился еще на один год в Берлинский университет. В кармане у меня было не больше денег, чем я получил от двух больных, добросовестно заплативших мне за лечение, но зато я обладал мужеством и упованием на Бога, которые всегда присущи бедняку, поскольку он ничего не может потерять, а только приобрести. Случилось так, что благодаря неизвестному мне благодетелю мне предоставили стол у двух семей и даже небольшую денежную стипендию. Берлинские профессора по моей просьбе тотчас выразили готовность освободить меня от платы за лекции, весьма высокой в этом городе. Скромное мое жилище представляло собой каморку, получавшую в зимнее время скудное тепло лишь от комнатной печи. Отказ от удовольствий, который, впрочем, не составлял для меня никакой жертвы, позволил мне прожить целый год в этом дорогом столичном городе, включая расходы на дорогу туда и обратно, всего на 150 талеров. При этом я все же не был лишен всех тех удовольствий, которые едва ли можно было найти в других местах. Однако ни на один день я не забывал пословицы: Dic, cur hic. Как раз в это время вместе со мной в Берлин прибыли еще несколько лейпцигских студентов: одни для исполнения воинской повинности в Пруссии, другие — для сдачи государственных экзаменов. Среди последних находились и два впоследствии столь известных гомеопата — Гросс и Торер. Последний тогда еще колебался в своих убеждениях, но впоследствии, как известно, стал одним из самых ревностных и наиболее образованных в научном отношении гомеопатов. Что касается первого, то мне до сих пор хорошо памятно, с каким отвращением он проходил в клинике "Шарите" под руководством тогдашнего тайного советника Горна свой четырехнедельный клинический курс. Среди двух хронических больных, которых он должен был принять под свое наблюдение, ему достался также пациент, страдавший лишаями. Я до сих пор словно вижу его досаду, когда от него потребовали ученых рассуждений об этой болезни, которые в конечном счете привели к заключению, что все прославленные средства против нее не в состоянии совершенно устранить страдание. Его письменная работа, составленная по этому случаю в условиях экзаменационного надзора, оказалась настолько скудной, что сам тайный советник Горн высказал мнение, будто Гросс взялся за дело, которое ему не по силам. Поэтому Гроссу поручили еще одного хронического больного. Это испытание должно было быть для него в высшей степени тягостным, поскольку он уже обосновался в Ютербоге и осуществил несколько прекрасных исцелений гомеопатическим способом, а следовательно, уже приобрел убеждение в том, что этот путь значительно превосходит прежний.

Из других значительных событий этого года моей жизни, относящихся к гомеопатии, могу сообщить лишь следующее: Штапф осуществил давно вынашиваемую им мысль о более тесном сближении немногочисленных тогда друзей и последователей Ганемана и его учения для более деятельного содействия развитию гомеопатии. С этой целью он составил устав, одобрение которого все тогдашние гомеопаты подтвердили собственноручными подписями. Насколько мне известно, союз так и не приступил к действительной деятельности: он существовал среди нас лишь как идея, а его девиз Concordia res parvae crescunt [Согласием малое возрастает] долго оставался своего рода опознавательным словом старых друзей — до тех пор, пока Мефистофель дерзкой рукой не разрушил волшебные узы, столь тесно и благотворно соединявшие нас, и не посеял раздоры и неприязнь там, где прежде царили согласие, воодушевление и любовь.

С началом больших каникул в прусских университетах я вернулся в Лейпциг, чтобы еще усовершенствовать свои знания в некоторых науках и вновь уделить больше времени гомеопатии, для которой в Берлине мне оставалось совсем мало досуга. Это был 1818 год. Возвращение саксонского короля из плена сопровождалось всевозможными радостными встречами и празднествами, которые сильно мешали занятиям и так долго продолжались, что все с нетерпением ожидали их окончания, чтобы с новыми силами вернуться к работе.

1819 год имел для меня особенное значение: в марте я выдержал докторский экзамен в Йене, а на обратном пути в Наумбурге лично познакомился со Штапфом. Возникшая тогда дружба сохраняется до настоящего дня.

В 1820 году произошло чрезвычайно важное для гомеопатии событие: прибыл австрийский фельдмаршал князь Шварценберг, приехавший в Лейпциг, чтобы лечиться непосредственно под наблюдением Ганемана. Повод к этому решению дал ему живущий еще и ныне пражский военный врач доктор Маренцеллер, в то время уже не молодой человек, обративший свое внимание на гомеопатию.

Князь, конечно, предпочел бы, чтобы Ганеман приехал к нему, но реформатора ни при каких условиях нельзя было к этому склонить. Поэтому его сиятельству оставалось лишь лично прибыть сюда, хотя по своим физическим силам он весьма отличался от того человека, который шестью годами ранее, в полном здравии, победителем вступил в стены Лейпцига! Для Ганемана было великим торжеством видеть, как столь высокопоставленное лицо доверило себя его недавно открытому новому методу лечения. Но столь же велика была и зависть, проявлявшаяся в самых различных видах среди противников Ганемана и его нового учения, особенно среди врачей старой школы.

С той поры за больными Ганемана и еще строже — за больными его учеников стали следить гораздо пристальнее; беспредельная враждебность этих надзирателей вызывала возмущение даже у некоторых приверженцев старой школы. Это была не научная борьба, а яростный вопль стесненного и взбешенного фанатизма! Спокойный наблюдатель должен был сравнить это безумие с танцем тарантеллы! Сон теперь бежал от постелей как высших медицинских сановников, так и обыкновенных врачей, хирургов и цирюльников.

Все они объединились для настоящей войны на уничтожение и не гнушались самыми предосудительными средствами. Наступило время сильнейшего гнета и преследований гомеопатии и ее приверженцев, продолжавшееся еще многие годы. Можно было предвидеть, что учение Ганемана станет острым шипом в глазу врачей старой школы: оно угрожало их материальным интересам, привлекая не только новизной, но и уже доказанным превосходством над прежним лечением в нескольких болезнях, считавшихся неизлечимыми.

Поэтому одними поношениями это учение нельзя было устранить. Потребовалось другое средство: обвинение в самостоятельном приготовлении и отпуске лекарств, что, по собственному утверждению Ганемана, составляло необходимую принадлежность нового учения. Противники рассчитывали, что, подорвав эту опору, они разрушат и сам метод лечения. По настоянию врачей аптекари подали в городской совет Лейпцига жалобу на ущемление их прав самостоятельным отпуском лекарств доктором Ганеманом, оставив за собой право назвать также молодых медиков, по большей части еще студентов, самостоятельно отпускавших назначенные ими лекарства.

В феврале 1820 года Ганеман представил свою защитительную записку, в конце которой упомянул, что он «никаким образом не связан со своими учениками» и т. д. Тем самым он вновь отрекся от последних, как не раз поступал прежде, когда не мог извлечь из них никакой пользы!

Лечение князя Шварценберга приостановило эти споры: саксонское правительство собственной властью, принимая во внимание высокое положение князя, положило на время конец этому злосчастному преследованию.

Однако, чтобы гомеопатия не успела перевести дух, ученики Ганемана, проживавшие в Лейпциге и еще не имевшие права врачебной практики, подверглись еще более усердному преследованию. Стоило им, как и другим студентам-медикам, взяться за лечение больного, их немедленно обвиняли и в незаконной практике, и в самостоятельном отпуске лекарств.

Особенную строгость проявлял тогда медицинский советник доктор Кларус, преподаватель клинической медицины, хотя впоследствии он допускал к врачебным консультациям местных аллопатических шарлатанов. Не слишком беспристрастную роль играл он в те времена! Пусть за свое рвение в борьбе с гомеопатией он снискал благодарность и сердечные рукопожатия коллег, его тогдашние поступки едва ли заслужат такую же благодарность потомков.

По его же инициативе в 1821 году университетский суд при участии первого актуария и двух педелей изъял гомеопатические лекарства из квартир двух практиковавших гомеопатию врачей, Горнбурга и Франца, и закопал их на Паулинском кладбище — поступок, который едва ли одобрили бы даже во времена Средневековья.

Именно он вновь выступил во главе тринадцати лейпцигских врачей, опубликовавших в 1821 году в "Лейпцигской газете" возражение Ганеману. Они сообща пытались посредством ничего не значащих доводов доказать ему, что распространенная тогда пурпурная сыпь, называвшаяся "красной собачьей сыпью", представляла собой не что иное, как скарлатину, и потому должна была лечиться как скарлатина, и т. д. Чтобы сберечь место и избежать ненужных повторений, отсылаю читателя к № 14 и 15 тома XXVI настоящего журнала, где под заглавием "Из жизни Ганемана" я подробно сообщил все, что относится к этому делу.

Возвращаюсь к болезни князя Шварценберга, которая и в других отношениях повлекла за собой изменения во внешнем положении гомеопатии. Какого именно рода была болезнь князя, мне тогда не удалось узнать в точности. Однако из всех разговоров можно было заключить, что тяжелые лишения, которым князь подвергался в течение многих военных лет, сильнейшие душевные волнения, постоянно испытывавшиеся им в это время и для преодоления которых он искал подкрепления в искусственных средствах, и тому подобные обстоятельства положили начало его страданиям. Они преимущественно затрагивали нервную систему головы и вызывали частые приливы крови к головному мозгу. При его телосложении и постоянном чрезмерном употреблении спиртных напитков все это позволяло легко предсказать апоплексический удар, который уже неоднократно возвещал о себе небольшими приступами, параличом, оглушенностью и сонливостью. Все это, вероятно, давало достаточные основания предполагать развивавшиеся и все более распространявшиеся органические изменения в головном мозге.

Князь занимал загородное владение, называвшееся Молочным островом (Milchinsel), и всякий раз, когда Ганеман отправлялся к нему с визитом, за ним присылали экипаж. Во время посещений неизменно присутствовали личный врач князя, императорско-королевский советник, штабной врач доктор фон Сакс и императорско-королевский полковой врач доктор Маренцеллер. Оба последних не нашли в Ганемане, который ничем не позволял нарушить установленный им распорядок, того общительного человека, какого им хотелось бы встретить ради расширения своих познаний в гомеопатии. Поэтому они больше сблизились с его учениками и особенно отличали Горнбурга, чей выдающийся практический талант уже тогда превосходил таланты всех остальных. Беседы носили преимущественно научный характер и, хотя большей частью касались гомеопатии, оба приезжих врача нередко делились также богатым запасом своего многолетнего опыта, что представляло для нас, начинающих врачей, большой интерес.

В начале лечения у Ганемана болезнь князя приняла чрезвычайно благоприятное течение, чего никогда не наблюдалось при прежнем лечении. Было совершенно очевидно, каких результатов могут достигать гомеопатические лекарства даже при весьма далеко зашедших болезнях. Однако улучшение тем менее могло оказаться продолжительным, что князь не был способен отказаться от привычного употребления большого количества спиртных напитков. Его болезнь внезапно вновь обострилась и более уже не улучшалась. Высокопоставленный больной умер от апоплексического удара 15 октября 1820 года, после почти полугодового пребывания в Лейпциге. Какое ликование охватило врачебный цех! Вскрытие было произведено с участием надворного советника Кларуса, который опубликовал протокол вскрытия также в "Журнале Гуфеланда", том 51, выпуск 4 (см. также № 14 тома XXVI настоящего журнала). При этом он не преминул присовокупить свое личное мнение о гомеопатии, словно представляло особенную важность ознакомиться с индивидуальным мнением одного врача об этом новом учении, причем сам он, вероятно, даже полагал, что его суждение должно стать решающим для полного уничтожения гомеопатии! Однако его чрезмерно оптимистические надежды обманывали его вплоть до нынешнего дня!

Хотя сам Ганеман знал, что подвергается со всех сторон насмешкам и осмеянию, которые после смерти Шварценберга проявлялись еще гораздо заметнее, он все же настолько сознавал свои достоинства и умственное превосходство, что не обращал внимания на насмешливые улыбки толпы и, преисполненный чувства собственного достоинства, гордо сопровождал пешком гроб князя до городской черты Лейпцига. (Замечу мимоходом: это была великолепная похоронная процессия, подобных которой мне доводилось видеть немного.)

После смерти князя враждебные действия против гомеопатии возобновились, причем с гораздо большей силой, чем прежде. Большинство противников, казалось, чувствовали, что подавить новое учение властными распоряжениями и министерскими указами будет все-таки нелегко, ибо невозможно остановить полет мысли, а опытные данные, основанные на экспериментах, нельзя опровергнуть софизмами. Это господа еще способны были понять, и подобная мысль привела их к настоящему умственному банкротству, из которого они долго и тщетно пытались найти выход, позволяющий достигнуть желанной цели.

С учениками Ганемана в то время справиться было нетрудно, поскольку они еще не имели licentiam practicandi (разрешения на врачебную практику), а потому легко было издать распоряжение о наказании за незаконное занятие врачебной деятельностью. К этому при всякой возможности присоединяли и уголовное обвинение, даже в тех случаях, когда ни один врач, включая самого надворного советника Кларуса, не мог не признать собственного бессилия.

Особенно показательный случай такого рода произошел с ныне давно покойным доктором Францем при лечении одной дамы, страдавшей phthisis florida (быстро прогрессирующей чахоткой). Подобно всем таким больным, которые неизменно надеются найти свое спасение в перемене врачей, поступила и эта пациентка. Под наблюдением Франца она чувствовала себя сносно, но ей было этого недостаточно: она желала большего, желала полного излечения — желание вполне справедливое, которое она надеялась осуществить, подчинившись врачебным предписаниям надворного советника Кларуса.

Он явился, и против прежнего врача было выдвинуто тяжелое обвинение: ему поставили в вину несколько упущений, которые будто бы должны были ускорить смерть дамы, и без того уже обреченной на гибель. Попутно против него были предъявлены еще второе и третье обвинения: он занимался врачебной практикой без разрешения и, сверх того, самостоятельно отпускал лекарства.

Всего этого, несомненно, было вполне достаточно, чтобы надолго, если не навсегда, обезвредить бедного Франца. Так оно и случилось. Он передал дело опытному адвокату, а сам временно отправился к родителям в Плауэн, где вследствие судебного процесса был вынужден оставаться более полугода. Хотя Францу и не смогли вменить ничего действительно серьезного, он все же был присужден к оплате непомерно возросших судебных издержек и утратил часть того положения, которое уже приобрел как врач в Лейпциге.

Подобным же образом была нарушена и моя врачебная деятельность. Уже довольно давно я, получивший докторскую степень в другом университете, заявил о своем желании пройти коллоквиум тогдашнему декану медицинского факультета, надворному советнику Розенмюллеру, профессору анатомии. К несчастью, этот знаменитый человек вскоре умер. Я не счел необходимым подавать вторичное заявление, поскольку полагал, что обязанности декана надлежащим образом определены и исполняются и что к ним относится также точная регистрация всех дел, касающихся медицинского факультета. Хотя мои собственные интересы, несомненно, требовали осведомиться, известно ли мое желание преемнику умершего декана, я все же не слишком торопился устранить это препятствие. Моя врачебная практика приносила довольно хороший доход, я чувствовал себя вполне благополучно и, по юношеской самонадеянности и легкомыслию, не предполагал, что вскоре на моем пути могут возникнуть препятствия. Какую бы осторожность я ни проявлял в своей врачебной деятельности, тогдашний второй хирург местного госпиталя Святого Иакова, доктор Кольруш (человек, занимавший эту должность исключительно благодаря хирургическим способностям, без какого-либо более широкого научного образования), все же каким-то образом обнаружил мое участие в лечении одной из его пациенток. Ему, по-видимому, не нашлось более неотложного занятия, чем передать главе всех медиков пакет аккуратно пронумерованных мною порошков и тем самым возбудить против меня обвинение перед ведомством, непримиримо враждебным ко всем гомеопатам. Последствия не заставили себя долго ждать. Меня вызвали к Кларусу, который осыпал меня многочисленными оскорблениями и пригрозил самыми суровыми наказаниями, если я вновь осмелюсь заниматься врачебной практикой прежде, чем надворный советник пригласит меня на коллоквиум. Признаюсь, положение мое было мучительным. Я охотно приступил бы к коллоквиуму уже на следующий день, поскольку продолжал усердно заниматься науками и был уверен в своей памяти. Однако теперь мне приходилось ожидать, пока упомянутый господин сам пожелает меня вызвать, а тем временем я был лишен возможности зарабатывать на жизнь. Мое положение вскоре прояснилось благодаря тогдашнему служителю факультета, с которым я состоял в дружеских отношениях. Он посоветовал мне вовсе не проходить коллоквиум в Лейпциге, поскольку, несмотря на все мои знания, я непременно провалюсь на экзамене и тем самым лишу себя также возможности пройти его впоследствии в Дрездене. Перспектива была малоутешительной. С одной стороны, юношеская самонадеянность побуждала меня бросить вызов опасности; с другой — холодный, расчетливый рассудок подсказывал, что одинокому человеку не совладать со злонамеренной властью, что я лишь напрасно истощу свои силы и навлеку на себя позор. При таких обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как на некоторое время эмигрировать.

Прежде чем продолжить рассказ, я хочу дополнить его некоторыми событиями того года, показавшимися мне достойными упоминания. Как я уже говорил выше, группа лейпцигских врачей выступила против Ганемана, стремясь доказать ему и публике, не принадлежавшей к врачебному сословию, что распространенная в то время болезнь представляла собой не что иное, как скарлатину. Составленная ими статья распространялась в рукописи среди наиболее уважаемых врачей Лейпцига, которым предлагалось поставить под ней свои подписи. Она была направлена также нашему недавно скончавшемуся Мюллеру, который уже тогда начал знакомиться с гомеопатией и для этой цели попросил у меня на несколько дней "Органон" Ганемана. Прочитав его, Мюллер, несмотря на некоторые положения, которые счел несостоятельными, нашел основной принцип similia similibus, вытекающие из него следствия и предложения относительно его практического применения настолько заслуживающими внимания и экспериментальной проверки, что решительно не мог одобрить априорного отрицания нового метода лечения. Поэтому он приложил к упомянутой статье особое мнение, отказался подписывать ее и даже предостерег господ от ее опубликования. Как свидетельствует история, его благонамеренного совета не послушались. Напротив, этим он приобрел себе множество врагов. Однако, несмотря на это, Мюллер не побоялся обнародовать свои наблюдения относительно упомянутой болезни, что и сделал в "Лейпцигской ежедневной газете" того же года под заглавием "Все испытывайте, хорошего держитесь", вскоре после появления той злополучной статьи, с похвалой отозвавшись о рекомендованном Ганеманом против пурпурной сыпи Aconitum napellus, выразив благодарность его первооткрывателю и одновременно сообщив, каким образом и с какой пользой он применял это средство при тогдашней болезни. (См. № 15 тома XXVI настоящего журнала.)

Между тем аптекари неустанно продолжали преследовать Ганемана из-за самостоятельного приготовления и отпуска лекарств, и кто знает, сколь долго все это еще продолжалось бы, если бы более благосклонная судьба не протянула Ганеману руку помощи и не избавила его от этих ненужных мучений, отравлявших ему пребывание в Лейпциге, который стал ему столь дорог и приятен благодаря его врачебной деятельности, осуществлявшейся до тех пор беспрепятственно и с замечательным успехом. И разве не должен был он чувствовать себя глубоко оскорбленным тем, что его простое учение, основанное, однако, на подлинных и добросовестных наблюдениях природы, которому он посвятил уже четверть столетия своей жизни и ради все большего совершенствования которого отказался от всех жизненных удовольствий, встречало все более враждебное отношение, а его развитию чинили препятствия? При таких обстоятельствах приглашение его светлости герцога Фердинанда Ангальт-Кетенского, призывавшего его в Кетен в качестве лейб-медика, могло быть для него только желанным. Там ему заранее предоставлялись все права и свободы, которые он считал необходимыми и неотделимыми от своего нового учения. Одним словом, Кетен предлагался ему и его методу лечения как свободное убежище, чего до сих пор не предлагал ему ни один государь. С радостью он принял предложение и в первой половине 1821 года покинул Лейпциг, чтобы уже никогда не возвращаться туда на постоянное жительство. Несколько его старших учеников сопровождали его на значительное расстояние от Лейпцига. Меня среди них не было, поскольку, как я уже упоминал выше, я вышел из их круга. Должен еще добавить, что Ганеман взял с собой в Кетен двух своих учеников, с которыми, однако, я тогда еще не был лично знаком (это произошло лишь позднее), — двух медиков, Гайнеля и Мосдорфа. Последний впоследствии стал его зятем, но затем брак был расторгнут по причинам, оставшимся мне совершенно неизвестными. Первый же, Гайнель, вел настоящую кочевую жизнь: во время первого появления холеры находился в Берлине, позднее — в Мерзебурге, где с той же целью помогал доктору Руммелю и где я вновь его видел. В последний раз он навестил меня в начале тридцатых годов в Лейпциге, где запасся гомеопатическими лекарствами, будто бы для путешествия в Северную Америку. С тех пор я больше никогда ничего о нем не слышал.*

* Он жил и, вероятно, до сих пор живет в Нью-Йорке. — Р-ль.

1 января 1821 года я по вышеизложенным причинам покинул Лейпциг, чтобы пройти в Берлине установленный курс и получить право на врачебную практику в Пруссии. Я все еще полагал, что сохраняет силу закон 1817 и 1818 годов, согласно которому соискатели могли подавать свои прошения в министерство до конца апреля. Поэтому я не особенно торопился с подачей прошения, а усердно занимался, чтобы с отличием выдержать государственный экзамен. В первые дни января однажды утром меня совершенно неожиданно посетил единомышленник, доктор Штапф из Наумбурга. По поручению тогдашнего прусского военного министра он должен был на месте изучить так называемое египетское воспаление глаз, распространенное среди прусских войск на Рейне, и выяснить, можно ли с помощью гомеопатических лекарств положить ему конец. В Берлин он прибыл за более подробными инструкциями по этому поручению. Он воспользовался случаем, чтобы навестить меня и предложить сопровождать его в поездке, на что я охотно согласился бы, тем более что поездка была совершенно бесплатной, если бы цель моего пребывания в Берлине не оказалась вследствие этого отодвинута на целый год. Поэтому, как ни тяжело мне было, я вынужден был совершенно отказаться от дружеского предложения. Штапфа это огорчило не меньше, поскольку рядом с ним находился лишь молодой русский, еще мало сведущий в гомеопатии (кажется, его звали Петерсон).

Это предложение все же несколько вскружило мне голову. Я часто ходил, погруженный в мечты, и через пару дней, после зрелого размышления и проверки обстоятельств, непременно решился бы принять его, тем более что тем временем узнал: прошения о допуске к государственному экзамену можно было подавать лишь до начала ноября каждого года. Но Штапф уже уехал, так что мое решение запоздало, а с другой стороны, и здесь я оказался в затруднительном положении. Тем не менее я не хотел оставлять ничего неиспытанным и в конце января все-таки подал прошение, на которое лишь в конце февраля получил отказ в допуске на этот год. Тотчас по получении этого ответа я собрал вещи и вернулся к родителям в Делич, чтобы через шесть дней после возвращения похоронить отца, а шесть недель спустя — мать. Это событие во всех отношениях глубоко меня огорчило: я внезапно оказался совершенно одиноким в мире, а необходимость привести в порядок небольшое хозяйство, оставшееся после родителей, задержала мое продвижение на целых полгода.

Тем не менее я должен был благодарить судьбу и рассматривать свое отрицательное решение относительно поездки со Штапфом как указание Провидения, которое таким образом дало мне возможность, единственному из трех оставшихся в живых братьев, присутствовать при смерти дорогих родителей и закрыть им глаза.

Плохо, когда занятия молодого человека прерываются каким-либо препятствием: если иное занятие не пробуждает его умственных сил, он слишком легко предается тягостному безделью, которое может перейти в лень. Признаться, и я не мог бы считать себя совершенно свободным от этой ошибки, если бы ясное предостережение: "Действуй, чтобы скорее обеспечить себе будущее!" — не побуждало меня к неустанной деятельности.

У меня уже было несколько больных, и лечение их приносило мне, как отдельному человеку, вполне достаточный доход. Однако мое положение в Пруссии было слишком ненадежным, поскольку я, собственно, еще не имел права практиковать. Только благодаря снисходительности и терпимости тамошнего окружного врача мне удавалось избегать доносов. После того как были улажены самые необходимые дела, я отправился к Штапфу в Наумбург, чтобы посоветоваться с ним относительно своего дальнейшего положения. Были предложены и снова отвергнуты различные места, поскольку дальнейшему осуществлению наших намерений препятствовали разнообразные непреодолимые затруднения. После долгих бесплодных поисков Штапф нашел небольшое местечко близ Нойштадта (название его я забыл), где он состоял в очень дружеских отношениях с местным судебным чиновником, которому настоятельно меня рекомендовал. От последнего я узнал, что медицинское экзаменационное ведомство этой маленькой страны отнюдь не благосклонно взирает на иностранца, желающего осчастливить ее своими медицинскими познаниями, и что поэтому таким людям редко удается заслужить одобрение на экзамене. На этом мое дело вскоре и закончилось. Я решил без долгих раздумий отправиться обратно через Наумбург и сдать коллоквиум в Дрездене, после чего поселиться в саксонском городе Чопау, в Рудных горах, который мне описали как приятный городок, испытывающий недостаток во врачах.

Из приготовлений, необходимых для коллоквиума, мне особенно памятен старый, почтенный и доброжелательный надворный советник доктор Леонарди. Когда я представил ему свои разработанные и чрезвычайно аккуратно написанные тезисы, он так обрадовался этому, что я совершенно очевидным образом приобрел его расположение. Однако я легко мог бы вновь лишиться этой благосклонности, когда он с неожиданным обращением: "Вы гомеопат!" — поставил меня в немалое затруднение. Я, однако, быстро, хотя и не слишком громко, ответил отрицательно. По странному совпадению одновременно со мной заявил о себе еще один кандидат с такой же фамилией (?). Едва с моих губ слетело отрицание, он ответил: "Ну, значит, это второй, который подал заявление". Этот случай придал мне смелости попросить его ускорить необходимые приготовления. Я могу лишь с похвалой отозваться о готовности, проявленной им и покойным надворным советником доктором Крейссигом в этом отношении. Благодаря им я смог покинуть Дрезден еще до окончания 1821 года и в середине следующего месяца поселиться в Чопау.

Тем, что я получил докторскую степень за пределами Саксонии, я подверг себя множеству неприятностей, которые не оказались бы обременительными, если бы достигнутая таким образом цель — экономия денег — действительно была достигнута. Но этого не случилось. Напротив, я понес еще значительную потерю времени, а единственная выгода заключалась в том, что деньги мне пришлось платить не сразу, а по частям. Вот что бывает, когда рядом с молодым неопытным человеком нет опытного друга, способного дать совет! Недостаток, последствия которого простирались на всю мою дальнейшую жизнь и которых я при всем желании так и не смог возместить!

Часть I статьи Гартмана ЧАСТЬ I     ЧАСТЬ III Часть III статьи Гартмана