Д-р Франц Гартман (Германия) |
![]() |
Мой опыт и наблюдения в гомеопатии. |
|
Allgemeine homöopathische Zeitung, 1850—1852
Перевод под ред. автора сайта |
С момента отправления письма об отставке директору Центрального общества д-ру Руммелю Фиккель более не появлялся в учреждении. Таким образом, лечебница теперь оказалась совершенно предоставленной самой себе, и ею занимался лишь младший врач Зейдель. Два дня спустя после 10 августа я получил письмо от моего ныне покойного друга д-ра Гросса из Ютербога. Он сообщил мне, что собрание 10 августа единогласно избрало меня директором больницы с жалованьем 400 талеров и выразило уверенность, что я непременно соглашусь, поскольку в противном случае собрание не увидело бы во мне того честного человека, каким считало меня до сих пор. При такой альтернативе мне не оставалось выбора, хотя я принимал эту должность весьма неохотно. Я еще несколько дней спокойно ожидал, предполагая, что кто-нибудь из здешних лейпцигских врачей, быть может, одновременно получил частное поручение официально ввести меня в должность и принять мое рукопожатие как директора больницы. Я тем более мог так думать, что даже Фиккель был введен в должность тогдашним инспектором. Однако десять дней я ожидал напрасно, пока однажды утром ко мне не явился младший врач Зейдель и не предложил принять руководство, от чего я уже уже не мог уклоняться. Вот до какого положения дошла больница, прежде служившая источником столь ожесточенных споров: теперь никто более о ней не заботился, и всякий мог бы беспрепятственно в ней обосноваться! С тех пор я руководил ею два года и, как оказалось, к неудовольствию многих, о чем мог заключить из условий, выставленных моим преемником, г-ном д-ром Ноаком, в 1838 году. Одно из них заключалось в том, что он не желает нести никакой ответственности за все сделанное прежде. Эти условия были не импровизированы, а заранее обдуманы, как каждый слышавший их мог легко заключить из плавного изложения. Правда, я решительно объявил, что ни при каких обстоятельствах не приму директорство вновь. Но все же ни один молодой врач, совершенно лишенный практического опыта, каким в то время был д-р Ноак, не стал бы выставлять столь мало обоснованные условия, если бы не знал, что за его спиной стоит влиятельный авторитет. Несмотря на это, ему, несомненно, было бы весьма полезно в тогдашних обстоятельствах проявить несколько больше человечности, поскольку лишь таким образом он мог избежать оскорбления, которому впоследствии подвергся со стороны младшего врача Зейделя. Последний, движимый уязвленным честолюбием, причинил большой вред не только Ноаку, но и самому доброму делу вследствие ложных представлений о гомеопатии. Он напечатал объемистую книгу о Лейпцигской гомеопатической больнице, каждая страница которой свидетельствовала о явном обмане, лишь благодаря которому ему удалось составить это сочинение. Дело в том, что он опубликовал сведения обо всех больных, лечившихся в больнице с самого ее основания до того времени, когда он покинул учреждение, указав их заболевания и применявшиеся лекарства. При этом он подверг последние своей пристрастной, продиктованной личными страстями и даже злобной критике и, более того, разослал свое сочинение министерству, первой палате и надворному советнику Кларусу. Хотя я и признаю, что Зейдель, будучи ротным хирургом, стремился расширить свои медицинские познания, с другой стороны, я должен самым решительным образом осудить его за то, что он осмелился выступить в качестве критика гомеопатии, совершенно не обладая необходимыми для этого способностями. Я говорю это о нем не только после его смерти. О нет! Еще при его жизни, когда я узнал от других о его злополучном намерении издать книгу указанного содержания, я пытался и добротой, и строгими увещеваниями удержать его от осуществления этого замысла. Но было уже поздно: книга вскоре должна была выйти из печати, а он с почти детской радостью предвкушал опубликование этого уродливого порождения своего ума! В своем эгоистическом ученом самомнении он не понимал, что совершил непростительный обман, воспользовавшись историями болезни без моего разрешения для личных целей и опубликовав их. Вследствие этого я тогда вновь подвергся враждебным нападкам как его предполагаемый сообщник, поскольку окружающие, как и я сам, не могли понять, каким образом человек в здравом рассудке оказался способен на подобный поступок! Однако теперь я считаю необходимым упомянуть, к его оправданию, что уже тогда начали проявляться расстройства его умственной деятельности, которые впоследствии становились все более заметными и усиливались. Он почти впал в детство и умер, отчасти вследствие органических заболеваний органов брюшной полости, в здешнем Георгенхаусе, служащем местом содержания душевнобольных. Уже в течение последних двух лет, когда я руководил больницей, у меня временами возникали сомнения относительно здравости его рассудка, особенно когда я обсуждал с ним неправильное гомеопатическое лечение Фиккеля и его вмешательство с аллопатическими средствами. Он никак не мог понять, что врачебная деятельность Фиккеля в гомеопатическом лечебном учреждении, если выразиться мягко, должна была быть названа по меньшей мере недобросовестной. Зейдель оправдывал его поведение недостаточностью гомеопатии, тогда как я объяснял его незнанием последней и резко порицал Фиккеля за то, что он навязался на должность, с которой не мог справиться и к занятию которой его побудили лишь злой гений и корыстолюбие. Словом, господин доктор Ноак принял больницу на определенных условиях, пожертвовал ей немало времени, публиковал в нашей газете длинные отчеты с обилием цифр и новыми названиями болезней, не достигнув при этом более значительных практических результатов, и по окончании своего директорского срока, 10 августа 1840 года, получил "за свои великие труды и хлопоты" денежное вознаграждение в размере 100 талеров. Предложение о таком вознаграждении, исходившее из уст тогдашнего председателя Центрального общества господина доктора Мюллера, оказалось для всех присутствующих настолько неожиданным, что вызвало лишь изумление, но не возражения, и было занесено в протокол прежде, чем кто-либо успел дать себе отчет в том, "почему" оно вообще было сделано. Уже много раз я сожалел о том, что предал печати эти воспоминания, поскольку, если я хочу быть справедливым к себе и другим, они содержат слишком много неприятных столкновений, воспоминания о которых отнюдь не возвышают дух. С этим еще можно было бы примириться, если бы неприятный предмет касался только меня одного; однако участие в этих событиях столь многих людей обязывает меня устранить односторонность из этого сочинения, которому, возможно, предстоит продолжаться еще довольно долго, чтобы ненамеренно не причинить кому-нибудь боль. Впрочем, даже при всем желании мне не всегда удавалось избежать этого, не нанося ущерба исторической правде. Пусть благосклонный читатель примет сказанное в качестве оправдания того, почему я оставляю прежний путь и избираю иную отправную точку, с которой, продолжая следовать ходу истории, надеюсь пробудить у читателя больший интерес к предмету, чем это удавалось до сих пор. Полностью обойти личности и здесь невозможно, поскольку они слишком тесно связаны с научными интересами; однако здесь они рассматриваются вне всякой полемики. Я уже упоминал, что с самого начала Ганеман долгое время совершенно один стремился придать своему учению более совершенный вид. Вполне понятно также, что врачи старшего поколения не могли примириться с его разрозненными статьями, поскольку те содержали множество положений, казавшихся парадоксальными, а также прямо противоречивших тогдашнему состоянию медицинской науки. Приняв их, эти врачи должны были бы признать ничтожными все свои прежние знания, не получив взамен уже законченного, упорядоченного целого — новой, лучшей системы, усвоение которой не сопровождалось бы новыми трудностями. Вместе с этими пожилыми врачами молодые, опираясь на суждения первых, также отвергали эту, как они любили выражаться, обманчивую паутину новой, только зарождающейся науки. Их нельзя было осуждать за подобное суждение, поскольку недостаток собственного опыта не позволял им правильно оценить новое учение, хотя ничто не мешало им посредством самостоятельного изучения приобрести представление об этом способе лечения, совершенно отличавшемся от общепринятого. Словом, Ганеман еще долго оставался бы в полной изоляции, если бы не избрал хорошо известный путь, благодаря которому еще в глубокой древности всякая наука получала возможность более быстрого развития, а именно — воздействовать на врачей, в особенности на молодое поколение, через публику, не принадлежавшую к врачебному сословию. Ему удалось это благодаря тому, что он знакомил образованных людей, которых постепенно избавлял от страданий, казавшихся неизлечимыми, с незыблемыми положениями своего учения. Последние представлялись им столь убедительными, что, по их мнению, иной способ лечения вообще не мог существовать. Не приобретенный обучением, а врожденный здравый смысл простых людей часто судит совершенно правильно, поскольку основывает свое простое заключение на увиденном результате и не позволяет обмануть себя учеными хитросплетениями. Ганеман прекрасно это знал и именно поэтому избрал данный путь, который обеспечивал его новому простому учению о лечении внешнее распространение, а приобретение научно образованных коллег давало наиболее надежную гарантию его внутреннего совершенствования. Хотя этот способ действий неоднократно ставили ему в вину, утверждая, будто именно он положил начало столь резко осуждаемой впоследствии охоте за симптомами, я должен решительно отвергнуть подобный упрек. Ведь слишком очевидным оказалось влияние, которое приобрели для молодой гомеопатии такие люди, как барон Лобек в Бадене, Кессенурт в Венгрии, граф Паар в Австрии, различные миссионеры в Азии и Африке, Мюр в Испании, Лиф в Англии и сотни других людей, не принадлежавших к врачебному сословию, в различных странах. Лишь значительно позднее распространением гомеопатии стали заниматься врачи, однако и тогда их усилия оказывались тем плодотворнее, чем деятельнее помогали им неспециалисты. Так обстоит дело и теперь и еще долго будет обстоять впредь. Поэтому не станем осуждать Ганемана — он не мог поступить иначе. Предоставим и впредь восторженным неспециалистам их скромные занятия гомеопатическим лечением: при более серьезных заболеваниях все равно обнаруживается, что научная подготовка составляет основу всякой врачебной деятельности и что одни только симптомы далеко не во всех случаях могут служить надежным путеводителем к излечению. Время устранит этот камень преткновения вернее, нежели все крики против неправомерного вмешательства в наше искусство! Пусть только врач действует и трудится, остерегаясь, однако, причинять вред этому простому учению о лечении чрезмерно далеко заходящей ученостью, — тогда он сможет с уверенностью рассчитывать на более значительные излечения, нежели неспециалист. Быть может, кое-кто втайне рассердится на меня за то, что я вновь и вновь возвращаюсь к жалобам на причиняемый вред, вместо того чтобы безоговорочно примкнуть к воззрениям современного реформаторского мира. Но пусть мои слова и поступки никого не вводят в заблуждение, ибо мои представления о гомеопатии отличаются от представлений других. Я вырос вместе с нею, в точности знаю ее сокровенную сущность и потому знаю также, каким единственным путем ее можно раскрыть. За всеми событиями, касавшимися гомеопатии, за всеми изменениями, которым она подвергалась, я с самого начала и до нынешнего дня следил с неизменным вниманием. Ничего из этого я не принимал на одну лишь веру: все проверял сам и полагаю, что никто не сможет обвинить меня при этом в пристрастном поведении. Кто же вправе поставить мне в вину, если при столь строго добросовестном образе действий я открыто признаюсь, что не желаю променять свою прежнюю гомеопатию на новую, модернизированную, несмотря на то что одобряю все нововведения в медицине и усвоил их сам! При вполне простительном желании видеть свое учение распространяющимся все шире и шире Ганеман допустил ошибку лишь в том, что представил применение его у постели больного без всяких дополнительных медицинских познаний настолько простым и понятным, что каждый неспециалист, которому случайно удавалось излечить несколько более или менее тягостных болезненных симптомов, начинал воображать себя именно таким врачом, каким и следует быть. Ему казалось, что для того, чтобы предстать в этом качестве, не требуется никаких дальнейших усилий: достаточно купить себе докторскую шляпу и тем самым стать равным тем, кто приобрел этот титул благодаря многолетнему тяжелому и прилежному труду, нередко омраченному заботами и огорчениями, трудным экзаменам и денежным расходам. На это еще можно было бы закрыть глаза, если бы самомнение подобных господ не побуждало их ставить себя выше научно образованных врачей и даже выставлять себя образцовыми мастерами врачебного искусства. Такое высокомерие проистекало из убеждения, будто гомеопатический метод лечения как единственно правильный требует для надлежащего применения лишь заучивания лекарственных симптомов наизусть и подбора их к симптомам болезни. Надо признать, что основание для подобного убеждения давали слова самого Ганемана: "Вам не требуется изучать ничего, кроме моего учения", — которые я неоднократно слышал из его уст. Для него его учение о лечении составляло всю медицину, а для этих господ ганемановский свод лекарственных симптомов был non plus ultra всего медицинского знания. Именно в этом заключается злокачественная язва, которая еще долго будет препятствовать развитию этого прекрасного метода лечения и которая в новейшее время уже вызвала среди гомеопатов столь значительный раскол, что они, по-видимому, намереваются разделиться на две резко противостоящие друг другу партии. И кому же мы опять-таки обязаны этим? Неспециалисту, шталмейстеру! И что же великого он открыл? Он разгадал загадку, каким образом из лекарственных склянок, содержимое которых испарилось, с "шатающейся" пробкой вновь пробудить дремлющую лекарственную силу, прилипшую к стенкам, посредством толчков, ударов и встряхиваний, а затем дальнейшими манипуляциями — к изумлению многих — укротить эту освобожденную и словно обезумевшую силу и подчинить ее своей воле. Открытие, которому нет равного во всей мировой, естественной, медицинской и прочих историях! Боже великий, сколько же существует в мире такого, о чем человеческий разум даже не подозревает! Итак, именно он, этот Йенихен, и есть истинный Messias medicus, тогда как Ганеман был лишь ложным мессией! Совершенно верно, что крупинки, смоченные лекарственной потенцией и затем высохшие сами собой, "долго сохраняют лекарственную силу". Но сохраняют ли они ее "дольше, чем настойки", еще, пожалуй, недостаточно выяснено; во всяком случае, я пока не решился бы за это поручиться. Некоторые болезнетворные яды, действующие как невесомые вещества на расстоянии (par distance), также нередко производят более пагубное и сильное действие, нежели при прививке или непосредственном соприкосновении. Однако им необходим носитель, обладающий способностью удерживать на себе эту одухотворенную жизнь и затем вновь передавать ее восприимчивому к ней организму. Сахарные крупинки обладают этим свойством, стекло же, как показали все произведенные до сих пор физические и химические опыты, — нет. Исследующему уму, конечно, позволительно задать вопрос о лекарственном пузырьке, опустевшем вследствие испарения: не сохранилась ли в нем еще лекарственная сила? Кто требует ответов от природы, должен производить опыты; это вытекает из самого существа дела. Но смелостью, граничащей с безрассудством, называю я намерение возвести утвердительный ответ на этот вопрос в закон, который уже своей новизной обладал известной притягательной силой, а своим чудесным характером возбуждал еще больший восторг, так что неизбежно должен был привести к пагубному экспериментированию и вновь подорвать едва приобретенную почву научного обоснования гомеопатического учения о лечении! Я отнюдь не отрицаю действенности лекарственных сил, полученных подобным способом. Она существует, поскольку я полагаю, что сам наблюдал ее! Но кто из всех восхваляющих высокие потенции Йенихена может дать мне полную уверенность в том, что они действительно являются такими высокими потенциями? Сообщение, сделанное нам уважаемым коллегой Ренчем, конечно же, никого не может удовлетворить! Ссылки на других людей, которым Йенихен якобы более подробно доверил свой таинственный способ приготовления, удовлетворяют еще меньше, пока эти люди продолжают хранить столь упорное молчание. Я очень опасаюсь, что они также не знают большего, иначе в письменном наследии Йенихена непременно должны были бы найтись подробные сведения о приготовлении этих высоких потенций, если только он не был, как явствует из всего им сообщенного, любителем афористических замечаний, подробное разъяснение которых оказывалось слишком трудным для его непривычного к этому ума. Какую же пользу приносят нам эти афоризмы? Знаем ли мы, правильно ли поступаем при приготовлении высоких потенций à la Jenichen? Впрочем, это ничего не значит: он позаботился о том, чтобы обеспечить ими целое поколение. О, какая ограниченность! Как если бы садовник отказался от окулировки деревца лишь потому, что не надеется сам отведать его плодов! При этом мне вспоминается еще одно высказывание, которое я слышал из уст нескольких восторженных приверженцев этого способа: никто не способен приготовлять такие высокие потенции за отсутствием столь же геркулесовского телосложения! Если это утверждение справедливо, то даже подробное ознакомление с его способом приготовления лекарств в высочайших потенциях ничем нам не поможет, поскольку могут пройти столетия, прежде чем в наш ослабленный век вновь родится подобный Геркулес, точно так же, как едва ли можно ожидать скорого появления нового Фридриха Великого или Наполеона! Но нет, дело не в одной только мускулатуре: здесь имеют значение еще и токи — электрические и животно-магнетические. Остается ли первый из них связанным с жидкостью? На это отвечает физика. Магнетизированную воду дают больным; говорят, что она оказывает весьма оживляющее действие, как уверяют сами больные, — я этого не знаю. Но почему бы и нет? Ведь кетенский чудо-доктор также дает магнетизированные порошки. Он сам посылал такие порошки Йенихену против его страданий, поскольку тот уверял его, что только он один способен вернуть ему здоровье! Это выражение я слышал из его собственных уст вместе с пояснением, что присланные порошки он магнетизировал своим дыханием! Risum teneatis, amici! [Удержитесь от смеха, друзья!] Но вернемся к более серьезному предмету. Общеизвестно, что электрический ток изолируется стеклом и никакая жидкость не служит его носителем; следовательно, при приготовлении гомеопатических лекарств он, пожалуй, совершенно не оказывает влияния. Что же касается магнитного флюида, то мне столь же непонятно, каким образом он должен проникать в лекарственную жидкость! Неужели Йенихен перед закрыванием каждого пузырька дышал на содержащуюся в нем лекарственную жидкость? Я охотно позволю назвать себя недальновидным, однако несколько замечаний по этому поводу, пожалуй, не будут совершенно излишними. Во-первых, если действительно признать влияние магнитного начала, то все лекарства должны были бы благодаря ему приобретать почти одинаковую силу действия, что я весьма склонен допустить, принимая во внимание чрезвычайную малость пропитанных лекарством крупинок (которые, кстати сказать, едва различимы даже хорошо вооруженным глазом). Если дело обстоит таким образом, то имеются основания предполагать, что другие потенции не могут сравниться с высокими потенциями Йенихена по силе и действию, даже если при их приготовлении все манипуляции были выполнены с самой скрупулезной точностью. Во-вторых, животный магнетизм, если он вообще должен обладать действенной силой, должен исходить из здорового организма. Между тем Йенихен настолько страдал телесными болями, что преждевременно приблизил свой естественный конец. Можно ли после этого еще предполагать, что указанное начало играло какую-либо роль в приготовлении его высоких потенций? Впрочем, в этом нет необходимости, поскольку на помощь призывают рейхенбаховский од. Ну что ж, когда требуется заставить поверить во что-либо, в конце концов всегда найдется достаточно средств принуждения! Если пойти еще дальше, то можно с полным основанием утверждать, что Йенихен проявил непростительное легкомыслие, когда, получив утвердительный ответ на вопрос о пузырьке, опустевшем вследствие испарения из-под Plumbum aceticum, стал с тех пор приготовлять все высокие потенции земель и металлов из таких опустевших пузырьков. Это значит искушать Бога и безрассудно играть человеческими жизнями! Ни один земледелец не настолько безрассуден, чтобы доверить земле испорченные семена, поскольку заинтересован в получении здорового урожая. А врач, которому доверено сохранение высшего блага — человеческой жизни, намеревается сознательно пользоваться испорченными и испарившимися лекарствами, хотя у него нет недостатка в правильно приготовленных лекарственных веществах, только потому, что при помощи такого лекарства будто бы случайно удалось излечить "наследственный зловонный пот подошв", что, впрочем, еще нуждалось бы в доказательстве. Но зачем вообще нужны доказательства? Само собой очевидно, и всякому мыслящему человеку понятно, что испорченные лекарственные вещества должны давать менее надежные препараты, нежели доброкачественные. Все это принадлежит к области басен и бабушкиных сказок. Едва ли когда-либо прежде при столь серьезном деле допускался больший произвол, чем тот, которому Йенихен следовал при приготовлении высоких потенций. Никто не может понять, начинал ли он свои фокусы с двадцать девятой ганемановской потенции или уже с пятой. Столь же пеструю путаницу мы находим в "соотношении основной лекарственной потенции и носителя", в "последовательности высоких потенций" и еще более — в "способе потенцирования". Но главный курьез состоит в том, что Йенихен пользовался всего восемью склянками для потенцирования. Пользовался ли он этими восемью склянками для приготовления всех высоких потенций или же восемью склянками для каждой отдельной потенции, никто не знает. Далее, даже если бы мы пожелали самостоятельно приготовлять высокие потенции à la Jenichen, мы не можем доставить себе Шверинское озеро! Число потенций он, по-видимому, ставил в зависимость от ослабевавшей при потенцировании силы мышц своих рук, поскольку мышцы рук всякий раз, когда он производил несколько сотен ударов, в начале отдыха "дрожали". И подобные препараты этот Йенихен называет высокими потенциями, которые он совершенно произвольно повышал после того или иного числа встряхивающих ударов и тем самым произвел смешение языков, худшее, чем при строительстве Вавилонской башни! Насколько же надежнее и правильнее определен Ганеманом способ приготовления потенций, при котором совершенно невозможно ошибиться. Для чего же служат подобные высокие потенции? Говорят, что с их помощью можно совершать более значительные и прекрасные исцеления! Ну что ж, удачи! Кто правильно понял закон similia similibus, тот, конечно, сумеет оценить подобное утверждение. Нет, еще никогда никому не предлагали поверить в столь бездонную путаницу, в столь грандиозную бессмыслицу в деле столь важном! Пусть каждый делает то, от чего не в силах отказаться и за что способен отвечать перед своей совестью. Что же касается меня, то я полагаю, что правильно понял Ганемана, когда он говорит: каждый ремесленник (тем более врач) должен в точности знать инструменты, которыми пользуется в своем деле! Это мое последнее слово по данному вопросу. Не менее загадочная история в нашей истории — эксцентрическое увлечение так называемой изопатией, которая своими нередко головоломными названиями способна вызвать настоящий ужас. Ганеман не признал за этим методом права на существование, и вовсе не оскорбленное самолюбие, как ему пытались поставить в вину, побудило его отвергнуть изопатию, а основанное на твердых доводах убеждение в том, что она неизбежно должна привести к ниспровержению столь прекрасно обоснованного им учения. Правда, он вступил в обсуждение некоторых подробностей предложения лечить изопатически и назвал господина Люкса, впервые напечатавшего кое-что об изопатии, скромным человеком, тогда как с нашим добрым покойным Гроссом, не желавшим уступать кому-либо право первенства в этом методе, обошелся весьма сурово. Вероятно, он предполагал у Гросса более значительные умственные способности, благодаря которым тот должен был самостоятельно понять несостоятельность подобных предложений. С самого начала этот вопрос был поставлен слишком остро, и уже тогда можно было предвидеть, что подобное учение долго не продержится, поскольку оно было записано и распространено без зрелого размышления. Не имея ясного представления о предмете, смешивали истинное с ложным; всякое выделяемое организмом вещество считали равноценным другим и потому в одинаковой степени пригодным для излечения наиболее сходной болезни. Псорин — это заразное вещество, которое, будучи приготовлено гомеопатическим способом и принято здоровым человеком, способно вызвать множество изменений самочувствия, — послужил толчком к созданию нового учения о лечении. Вариолин и вакцинин, хотя и не подвергались соответствующему физиологическому испытанию, были поставлены с ним на одну ступень, вероятно, не без оснований. Ведь они, подобно псорину, принадлежат к ряду токсикозов, способных одинаково болезненно поражать любой организм, людей всякого возраста и пола без исключения, поскольку они всегда остаются ядами одного и того же характера и, будучи перенесены путем прививки в кожу, неизменно воспроизводят одни и те же формы заболевания. Иначе уже обстоит дело со скарлатинином и морбиллином, которые бывают то миазматическими, то контагиозными и уже вследствие этого должны обладать непостоянной лечебной силой. Эта непостоянность еще более усиливается тем обстоятельством, что на протяжении всей болезни они имеют значение лишь симптома, но никогда не представляют собой совокупности всех ее проявлений. Если при чесотке, натуральной оспе и коровьей оспе реакция организма становится отчетливее лишь с образованием кожной сыпи и тогда сильнее проявляется вирулентность токсического поражения крови, то при скарлатине и кори это нередко происходит гораздо раньше высыпания. При первых заболеваниях последовательные изменения совершенно очевидны, и каждый день обнаруживает нечто характерное; при последних цикличность далеко не столь определенна, поскольку в гораздо большей степени зависит от изменяющих ее побочных обстоятельств. Совершенно естественно, что вследствие этого выделяемые кожей вещества также всякий раз должны различаться и, будучи потенцированы и приняты внутрь, неизменно давать различные результаты. Впрочем, употребление подобных веществ в качестве лекарств еще можно в некоторой степени оправдать именно потому, что они составляют часть общего болезненного процесса. Но совершенно недопустимым и, по моим понятиям, ошибочным представляется использование в качестве лекарств выделенных веществ, которые уже не способствуют даже паразитическому существованию болезни (ибо именно поэтому природа болезни их и удаляет). Я считаю это столь же неправильным, как попытку вытряхивать новые препараты из лекарств, утративших свое содержимое вследствие испарения. Так появились эти несчастные препараты — холерин, медорроин, гонорроин, стюлерин и тому подобные. Словом, всевозможные бесполезные вещества, выделяемые при различных болезнях, стали употреблять для лечения тех же самых заболеваний. Я вовсе не желаю представлять свое суждение как неопровержимо правильное, однако оно, пожалуй, заслуживает того, чтобы побудить научно образованных людей к самостоятельному размышлению. Тем более если принять во внимание, что при таком медицинском методе всякая наука сводится к нулю, а перед каждым шарлатаном настежь открываются все двери. Новая эпоха в истории гомеопатии наступила с учреждением Лейпцигской больницы и выступлением Грисселиха как автора работ по гомеопатии: началась борьба свободы убеждений с принуждением к определенной вере. Насколько первые врачи, работавшие в гомеопатической больнице, уважали и признавали дух свободы в науке, настолько же благоговение перед Ганеманом все еще удерживало их в известной духовной зависимости. Но и этого ему было недостаточно, поскольку он, как всем нам известно, позволял себе проявлять настоящий деспотизм по отношению к тем, кто интересовался его учением. Однако тогдашнее его поведение привело к результату, совершенно отличному от того, которого он собственно намеревался достигнуть: оно освободило долго находившихся в зависимости людей от деспотической власти. Открыто высказанное Грисселихом расхождение во взглядах встретило у них самый живой отклик, хотя им и приходилось откровенно признаваться самим себе, что лишь неприятный опыт и многочисленные разочарования привели их к той точке зрения, на которой Грисселих стоял с самого начала. Тем не менее мы не должны скрывать от себя и того, что Грисселих застал гомеопатию в иных условиях, нежели мы, которым приходилось начинать свою деятельность непосредственно на глазах учителя, в ближайшем его окружении. Ему уже было легче отделять истинное от ложного и энергично браться за несколько ослабевшие бразды дальнейшего прогресса. Силе духа Грисселиха и его неумолимой строгости мы обязаны появлением более деятельной и свободной жизни в гомеопатии. Прежнюю приветственную речь, обращенную ко всем, кто желал быть принятым в круг гомеопатов, он нередко произносил с такой иронией, что бездарные дарования легко отступали перед нею. Он пользовался этим бичом с неумолимой строгостью, и ничто не могло заставить его смягчить тон, если однажды он признавал свое суждение правильным. Вполне понятно, что столь беспристрастное высказывание своих взглядов не могло нравиться каждому, поскольку самолюбие слишком велико, чтобы человек мог легко переносить осуждение любимого детища, которое он с тревогой и любовью взращивал и лелеял. Негодующие возгласы раздавались повсюду, но бесстрашный критик ни на йоту не изменял своего поведения. Здесь не спасали ни авторитет, ни родственные связи, что он доказал своим отзывом о сочинении Элеоноры Вольф, урожденной Ганеман, которое приветствовал началом известной баллады Бюргера: "Ленора пробудилась на заре от тяжких сновидений..." и т. д. Своей острой критикой он очистил гомеопатию от многих примесей и защитил ее от множества незрелых идей. Было бы весьма желательно, чтобы после его слишком ранней для науки смерти нашелся человек, наделенный такими же способностями, который бесстрашно противостоял бы высокомерию и невежеству; гомеопатия от этого могла бы только выиграть. Возможно, что в начале издания "Гигеи" Грисселих еще не был настолько хорошо знаком с новым учением о лечении, как можно было бы ожидать от человека, взявшегося за подобное предприятие. Однако он приступил к делу вовсе не столь неподготовленным, как, вероятно, полагали многие. Материал, накопившийся к тому времени, был еще не настолько велик, чтобы человек с такими способностями не мог легко с ним справиться. Он умел без труда и уверенно отделять ложное от истинного, а искренняя любовь к гомеопатическому учению о лечении побуждала его тем деятельнее способствовать его дальнейшему развитию, что именно благодаря ему он еще яснее осознал бессодержательность и ненадежность прежнего метода лечения. Лишь следующее поколение поймет всю его высокую ценность, и будущий историк сумеет беспристрастно оценить его неистощимую деятельность, которую многие из ныне живущих истолковывали как высокомерие, всезнайство, зависть и какие угодно еще пороки. Прекрасно, конечно, прикрывать слабости ближних покровом христианской любви, однако в науке не всегда полезно поступать таким же образом с людьми, воображающими себя способными к самостоятельному творчеству. Ведь в таком случае на одного возлагают ответственность за то, в чем виновны исключительно другие. А опыт учит нас, как быстро личность со всеми ее общественными и душевными качествами стирается временем и как только произведения духа сохраняются для потомства. Поэтому критика научных трудов должна быть строгой, если мы хотим предстать перед нашими потомками достойными уважения! Так думал Грисселих, и именно с этой точки зрения следует судить о его деятельности. Он подал нам хороший пример; последуем же ему с той же серьезностью. Удивительно, что в Бадене, несмотря на столь энергичного защитника, гомеопатия, по-видимому, так и не получила широкого распространения среди врачей. Виноваты ли в этом самодовольство, недоброжелательность или жажда деятельности? Кто знает! Прим. редакции журнала: По-видимому, Грисселих был гораздо лучшим критиком, нежели практическим врачом. Не словами, пусть даже самыми прекрасными, а делами (излечениями) можно добиться признания гомеопатии; между тем в Бадене, кажется, недоставало врачей, способных похвастаться такими делами. Р-ль. В то время один человек, не имевший медицинского образования, ревностно пропагандировал это учение и не жалел расходов, чтобы привлечь к нему молодых врачей. Это был барон Лоббек в Ларе; если я не ошибаюсь, и Грисселих был обязан ему своим обращением к гомеопатии. Мне до сих пор живо памятны приезды баденских коллег в Лейпциг. Они приходились на 1828–1833 годы, а затем словно внезапно прекратились, что, разумеется, объяснялось изменившимися условиями врачебной деятельности и развитием научной гомеопатии. Не могу не упомянуть здесь о довольно продолжительном пребывании господина надворного советника доктора Крамера (кажется, из Карлсруэ), который вместе с находившимся тогда же в Лейпциге господином доктором Рапу-старшим из Лиона вскоре после открытия лечебницы поднял немало научных вопросов, разрешить которые нам тогда удавалось не всегда. Во всяком случае, они допускали различные толкования, причем некоторые из этих вопросов и поныне вызывают разногласия и еще долго будут их вызывать. Особенно оживленные разногласия возникали вокруг теории псоры и учения о дозах, и я полагаю, что даже теперь по обоим вопросам еще невозможно вынести окончательное суждение. Относительно теории псоры мнения разделились, и в новейшее время стали проводить еще более строгие различия, чем прежде, поскольку развитие болезней предстало перед нами с такой ясностью, что мы должны были бы намеренно закрывать глаза, чтобы не видеть: для возникновения телесного заболевания далеко не всегда необходима ганемановская псора. Об этом я высказывался уже в то время в "Архиве гомеопатического врачебного искусства", в статье о Belladonna, и до сих пор придерживаюсь тех же взглядов. Столь же неопределенными остались мнения о величине лекарственных доз, и я убежден, что при применении гомеопатических лекарств для лечения болезней никогда не удастся установить нормальную дозу, одинаково пригодную для всех случаев, да это и невозможно. Мы были настолько введены в заблуждение высказыванием Ганемана "Не существует столь малой лекарственной дозы, которая не могла бы уничтожить естественную болезнь", что признали его одинаково справедливым для всех случаев заболевания. На этом и поныне основываются разногласия относительно величины дозы: каждый считает правильными и наиболее подходящими те дозы, которые он сам установил в качестве нормы для всех случаев болезни. Для неспециалиста приведенное высказывание может иметь силу непреложного правила, и он вправе им довольствоваться, не осмеливаясь предлагать что-либо в этом отношении, поскольку у него отсутствуют все прочие знания, необходимые для правильного суждения. Но тем удивительнее, что специалисты до сих пор не могут прийти к согласию и никак не желают понять, что каждый отдельный случай болезни, наблюдавшийся прежде или встречающийся теперь, имел и имеет свои индивидуальные особенности и что совершенно такого же случая мы никогда больше не встретим. Следовательно, и лекарственная доза не может быть одинаковой во всех последующих случаях. В этом отношении величину дозы можно определять лишь приблизительно, но никогда нельзя установить нормальную меру, которая оставалась бы пригодной во все времена, даже если бы она была выведена из многочисленных наблюдений и определена с максимально возможной точностью. Поэтому я не решаюсь одобрить действия Вурмба и Каспара, которые намерены в течение двух лет применять во вверенной им больнице только 30-е разведение (по десятичной шкале), чтобы разрешить этот вопрос. Не могу согласиться с ними еще и потому, что таким образом они чрезвычайно затруднят, а пожалуй, и сделают невозможным решение предварительного вопроса: излечивает природа или врачебное искусство? Ведь им не удастся избежать возражения, что при более сильной или более слабой лекарственной дозе можно было бы достигнуть излечения благодаря врачебному искусству, тогда как при неизменно соблюдаемых правилах его пришлось отнести к естественному выздоровлению. Подобный образ действий кажется мне тем менее целесообразным, что в лечебном учреждении такого рода внимание должно быть направлено прежде всего на достигнутые излечения, а не на побочные соображения лечащих врачей. Я знаю, насколько стесняло свободу наших взглядов желание Ганемана видеть в недавно открытой гомеопатической больнице применение только высочайших разведений, притом в виде сахарных крупинок, и насколько это парализовало нашу врачебную деятельность. Еще более ограничило ее тогда предписание не повторять дозу, пока она не проявит всю полноту своего действия, а затем выбирать уже не то же самое лекарство, но непременно другое, поскольку предполагалось, что одна-единственная доза способна сделать при болезни все, что вообще в ее силах. По необходимости мы должны были придерживаться этих ошибочных положений и молчаливо обязаться не оспаривать их, если не хотели еще более разгневать уже настроенного против нас учителя и навлечь еще больший скандал, тогда как он уже и без того грозно и насмешливо маячил перед нами. Наши руки были связаны, и мы не могли свободно действовать как врачи в то время, когда у нас еще далеко не было столь богатого практического опыта, какой помогает нам теперь. Поэтому тем нужнее было бы, по крайней мере в пределах наших тогдашних знаний, иметь возможность без стеснений исполнять обязанности гомеопатического врача. Мне нечего стыдиться признания, что подобное положение казалось мне унизительным для врачебного сословия и что я часто делал себе самые горькие упреки, полагая, и, вероятно, не без оснований, что совершаю грех упущения: ведь столь упорное следование еще недостаточно подтвержденным положениям, конечно, не могло привести к более благоприятным результатам, нежели те, которые были в действительности достигнуты. Но это время давно миновало. Зачем же теперь самим связывать себе руки, искажая второстепенные вопросы, чего никто от нас не требует и что даже при самом тщательном исследовании не может дать надежного результата? Я отвергаю упрек в самонадеянности, будто желаю выступить в роли третейского судьи, и лишь предлагаю свое мнение как заслуживающее внимания. Ведь при той большой заботе, которую оба упомянутых господина проявляют о больных и болезнях, невозможно совершенно закрывать глаза на величину дозы в каждом отдельном случае; ничто не мешает одновременно вести наблюдения за нею, придерживаясь, по моему мнению, более правильного способа действий. Безусловно, надежнее отказаться от косного фанатизма в гомеопатии и предоставить выбор величины дозы и ее повторения индивидуальному суждению лечащего врача и обстоятельствам самого случая болезни. В менее важных человеческих делах я охотно признаю справедливость правила "Горький опыт учит". Но в более серьезном врачебном деле разумнее извлекать пользу из ошибок других, чтобы не мучиться сомнениями совести, от которых нельзя избавиться ни ссылками на авторитеты, ни какими-либо иными соображениями. Если мы теперь, как сами должны признать, обрели в нашем новом учении о лечении более прочные опоры и более надежную почву, то должны стремиться сохранить эти достижения и не умалять приобретенного рискованными расчетами, вопросы которых можно разрешить иным путем, пусть, возможно, несколько медленнее. |