Д-р Франц Гартман (Германия)
Франц Гартман

Мой опыт и наблюдения в гомеопатии.
Вклад в ее раннюю историю

Allgemeine homöopathische Zeitung, 1850—1852

Перевод под ред. автора сайта

Это должно было стать первым учреждением такого рода во всем мире, и потому воодушевление, с которым встретили решение осуществить этот замысел, было чрезвычайно велико. Швейкерт особенно красноречиво говорил о пользе, которую гомеопатия извлечет из предприятия. Немало способствовали этому воодушевлению как собственное желание Ганемана видеть скорейшее осуществление столь большого дела, так и уверенность, что докладчику будет поручена должность главного врача новой лечебницы. Но и тогда нашлось немало рассудительных людей, решительно возражавших против предприятия, поскольку считали его в таком виде еще недостаточно подготовленным и преждевременным. Однако они остались в меньшинстве, вопрос сочли решенным, и с того дня энергично принялись за устройство учреждения, которое должно было служить не только лечебницей, но и местом обучения.

Как легко все это было высказать! Как легко на словах преодолеть препятствия, которые могли помешать осуществлению замысла! Как легко было представить себе и объявить, что тот или иной человек станет там преподавателем, и вместе с тем насколько трудным было тогда подобное положение, да отчасти и теперь еще остается! Как легко, опираясь на уже достигнутые результаты, питать пылкие надежды на гораздо большие успехи, тогда как накоплено было еще так мало достоверно установленного, что могло бы служить надежным основанием!

Дальнейшие события показали, что более рассудительные участники были правы. И все же именно им пришлось взяться за осуществление предприятия, поскольку новое учреждение предполагалось открыть в Лейпциге, а ни один иногородний врач не пожелал принять руководство им, хотя, как уже говорилось, Швейкерт-старший в первом порыве воодушевления подавал надежду, что возглавит лечебницу безвозмездно. Благодаря необычайной деятельности покойного Мюллера и его убедительному перу все внешние приготовления продвигались удивительно быстро и успешно. Сам Ганеман был настолько удовлетворен этим, что в сентябре 1832 года отправил Мюллеру два письма, исполненных чрезвычайной похвалы. До тех пор все шло благополучно и при столь благоприятных предзнаменованиях, казалось, обещало счастливый исход.

Однако затем положение изменилось. Швейкерт, уже выразивший готовность принять директорство и сообщивший Мюллеру о якобы высказанном Ганеманом желании видеть его, Швейкерта, директором (по его словам, он услышал это из уст самого Ганемана 13 октября), внезапно отказался от должности. Лишь три четверти года спустя он все-таки принял ее с жалованьем в 400 талеров и даже сумел добиться от Ганемана обещания выплачивать ему еще столько же. Отказ последовал после того, как Ганеман поместил в "Лейпцигской ежедневной газете" от 3 ноября того же года следующее оскорбительное обращение, датированное 23 октября:

Слово к лейпцигским полугомеопатам.

Я уже давно с отвращением слышу, что некоторые лица, выдающие себя в Лейпциге за гомеопатов, предоставляют своим больным выбор: желают ли они лечиться гомеопатически или аллопатически;* то ли потому, что еще не прониклись истинным духом нового врачебного искусства, то ли потому, что лишены подлинной любви к человечеству, то ли потому, что, вопреки лучшему убеждению, не стесняются ради презренной выгоды так бесчестить свое искусство. Они не должны ожидать от меня признания их истинными моими последователями.

Замечательно и вместе с тем служит прекрасным свидетельством облагораживающей силы нового врачебного искусства, что нигде, где это искусство сколько-нибудь процветает, нельзя найти подобных гомеопатически-аллопатических помесей, кроме — как ни прискорбно мне говорить об этом вслух — столь дорогого мне города Лейпцига.

Пускание крови из вен, постановка пиявок, применение шпанских мушек, фонтанелей и заволок, горчичников, мешочков с травами, втирание мазей и ароматных спиртов, рвотные и слабительные средства, назначение разнообразных теплых ванн, губительных доз каломели, хинина, опия и мускуса — вот, среди прочего, те шарлатанские приемы, по присоединению которых к гомеопатическим назначениям можно узнать желающего всем угодить скрытого гомеопата, как льва узнают по когтям. Следует избегать его, ибо он не уважает ни блага больного, ни чести искусства, именем которого корыстно завладел.

Они кичатся тем, что находятся в колыбели гомеопатического искусства, как они любят называть Лейпциг, — в колыбели искусства, где его основатель впервые получил признание как учитель. Прочь от меня, медицинские подменыши!

Либо будьте честными аллопатами старой школы, еще не познавшими лучшего, либо чистыми гомеопатами на благо ваших страдающих собратьев. Но, надевая двойные маски, вы становитесь самыми презренными из всех существ смешанной природы, называющих себя врачами, и самыми вредными.

Еще раз, и теперь в последний раз, призываю вас оставить этот бесчестный путь и показать зарубежным коллегам лучший пример, достойный подражания.

Кто отныне замедлит последовать этому верному совету и не станет впредь гомеопатическим врачом на словах и на деле, пусть не является в Кетен, пока я жив, ибо не найдет там дружеского приема.

Если же вы будете продолжать свое обманное, позорящее вас поведение, пусть весь позор падет исключительно на вас.

Но теперь, когда предполагается учредить заведение для неопровержимого практического доказательства превосходной целительной силы единственного истинного, чисто гомеопатического искусства на больных перед глазами всего мира, дело становится бесконечно серьезнее. Здесь я считаю своим долгом громко возвысить голос, чтобы эти постыдные злоупотребления не приобрели характера, позорящего все искусство, в ожидаемом лечебном и учебном учреждении.

Поэтому я торжественно протестую против назначения кого-либо из подобных отверженных гомеопатических ублюдков преподавателем или лечащим врачом. Ни один из них не должен вступать ни в одну из этих священных должностей нашего божественного искусства в этой больнице, ни один!

Ибо если там под почтенным именем гомеопатии будут преподавать ложное учение или лечить больных не вполне чисто гомеопатически (хотя бы изредка пользуясь поддельными аллопатическими средствами), будьте уверены, что я громко возвышу свой честный голос и широко предостерегу в публичных изданиях уставший от обмана мир против подобного искажения и позорного вырождения, заслуживающего всеобщего клеймения и отвержения.

Сегодня же мое отеческое предостережение остается пока в пределах Лейпцига, на страницах этой газеты, в надежде на ваше исправление.

Кетен, 23 октября 1832 года. Самуэль Ганеман.

* Например, ни один руководитель женского воспитательного заведения не проявил бы такой наглости, чтобы предложить родителям выбирать, воспитать ли их дочь легкомысленной светской особой или порядочной женщиной. (Примечание Ганемана.)

Примечание Гартмана. Слова, напечатанные другим шрифтом, были тогда вычеркнуты цензурой; хотя цензура отнюдь не благоволила гомеопатии и гомеопатам, даже она сочла эти выражения слишком резкими.

На эту статью Лейпцигское местное общество опубликовало в "Лейпцигской газете" 8 ноября следующее заявление:

Лейпцигское местное общество врачей-гомеопатов заявляет по поводу статьи, помещенной в "Лейпцигской ежедневной газете" от 3 ноября, что не признает в науке ничьего неограниченного авторитета. Сколь высоко ни ценят все члены этого общества гомеопатическое учение о лечении, незыблемым должен оставаться принцип, согласно которому каждый научно образованный врач в своей лечебной практике обязан следовать только собственным убеждениям. Науку, являющуюся порождением свободно действующего разума, нельзя и не должно утверждать личными анафемами.

Было очевидно, что после отправки своих писем Мюллеру и до составления той злополучной статьи Ганеман получил тем временем злонамеренные сообщения о лейпцигских гомеопатах, причем, как обычно, совершенно упустил из виду правило *audiatur et altera pars* — "пусть будет выслушана и другая сторона". Столь же очевидно было, что не обошлось без зависти и недоброжелательства: дирекция нового лечебного учреждения действительно постановила, что его сотрудники будут исполнять обязанности безвозмездно, и при этих обстоятельствах можно было заранее предвидеть, что именно лейпцигским гомеопатам придется нести все тяготы, которым, однако, завидовали иногородние врачи. Или же Ганеман, после зрелого размышления, пришел к мысли и убеждению, что немногого уже установленного еще недостаточно для открытия лечебного учреждения, на которое весь мир будет смотреть с напряженным вниманием, и потому написал ту статью, чтобы заранее отвести от своего учения ответственность за возможную неудачу и возложить ее на тех, кто верно следовал его принципам (хотя он и хотел убедить себя в противоположном)?

Однако я оставлю здесь дальнейшие рассуждения и замечу лишь, что своим злополучным памфлетом Ганеман сам заранее обрек еще не открытое лечебное учреждение на гибель. В самом деле, кто после столь позорящего подозрения, высказанного самим учителем, мог еще доверять людям, которым предстояло руководить учреждением? Тем не менее доверие публики к этому небольшому заведению было несомненным. И сколько бы наблюдателей ни направляли туда с поручением сообщать сведения о самом учреждении и работавших в нем врачах, ни один из них, если он пожелает отдать должное истине, не сможет сказать ничего предосудительного об этих врачах и применявшемся ими у постели больного гомеопатическом методе лечения, хотя Аттомир и попытался сделать это в своих письмах о гомеопатии, к которым я еще вернусь впоследствии.

Но все сказанное, конечно, еще не убедит читателей в том, что обвинения Ганемана против лейпцигских гомеопатов были совершенно лишены оснований. Однако почему же Ганеман непременно должен быть прав? Человеку свойственно ошибаться. Подобные слабости случались и с ним, о чем достаточно ясно и неоднократно свидетельствует история гомеопатии, от которой имя Ганемана неотделимо. Почему же он не мог однажды ошибиться и в своем суждении о людях, внутреннюю индивидуальность которых знал лишь поверхностно и понаслышке? И он действительно ошибся. Поэтому было нехорошо давать полную волю своей горячности при первом ее порыве, как он поступил. В результате по крайней мере некоторые крикуны присвоили себе право также осыпать бранью и позором людей, уже оскорбленных Ганеманом, чтобы тем самым публично продемонстрировать свое угодничество. Но какие основания вообще мог иметь Ганеман, чтобы незаслуженно оскорблять людей с незапятнанной репутацией, награждая их такими бранными названиями, как "помеси", "полугомеопаты" и тому подобными?

Дело объясняется очень просто. Несколько лейпцигских врачей-гомеопатов (к числу которых причисляли и меня, поскольку я из отвращения ко всякому деспотизму в науке всегда выступал защитником этих людей; сам я никогда не был аллопатом и лишь изредка прибегал к аллопатическому лечению, когда требовалось предотвратить вред для гомеопатии) прежде были уважаемыми аллопатами. Но, познакомившись с гомеопатическим методом лечения, они также изучили его, поскольку во многих случаях находили практически более пригодным, чем прежнюю систему, и со временем старались все больше заинтересовать им семьи, доверявшие им свое лечение, что им нередко удавалось. Ганеман же требовал, чтобы они лечили исключительно гомеопатически и совершенно отказались от прежнего способа лечения. Но по своему убеждению они еще не могли этого сделать, поскольку гомеопатия, находившаяся лишь в процессе становления, как им казалось, еще не обеспечивала той надежности во всех случаях заболеваний, которая была необходима, прежде чем они могли отказаться от всего прежнего опыта.

Совсем иначе обстояло дело с Ганеманом. Чтобы создать новую систему, он должен был выбросить из головы весь прежний опыт, если не хотел получить в результате бессмыслицу. Напротив, людям с научным образованием, по моему мнению, было бы весьма неподобающе сразу принять ганемановский метод лечения, столь совершенно отличавшийся от старого, лишь на веру и из доверия к нему, поскольку в их глазах Ганеман еще отнюдь не являлся непогрешимым авторитетом. Ведь это были не люди, только что покинувшие школьную скамью, а врачи, уже заслужившие известность среди аллопатов и способные сослаться на богатый практический опыт. Это были не те, кто совсем недавно получил докторское звание благодаря известным cramina, а затем вообразил, будто вправе рассуждать о достоинствах различных лечебных систем, не подвергнув их прежде всесторонней проверке у постели больного.

Ганеман требовал, пожалуй, слишком многого, желая властным словом лишить таких людей права на свободное, самостоятельное суждение: он возвещал им свое εὕρηκα — "я нашел!" — и затем требовал, чтобы они постоянно повторяли лишь αὐτὸς ἔφα — "он сам сказал". Но что же, собственно, заслуживает здесь осуждения, если я, как свободомыслящий человек, в столь важном деле, где речь идет о человеческой жизни, продвигаюсь вперед шаг за шагом, все проверяя, отвергаю всякий авторитет и желаю доверять лишь собственному суждению? И разве поступающий таким образом настолько преступен, что заслуживает публичного позора?

"Боже сохрани! — станут уверять все, даже тогдашние восторженные крикуны. — Не это побудило Ганемана написать свое пастырское послание, ибо он позволял каждому поступать по собственной воле и лечить согласно самостоятельно созданной им системе (sic!). Он не хотел лишь терпеть, чтобы подобные скептики назначались преподавателями во вновь учреждаемое заведение, естественным основателем которого был он сам".

Всякий, кто спокойно прочитал написанное здесь, убедится, что никто из подвергшихся нападкам до опубликования отлучительной буллы не стремился занять директорскую должность в лечебнице. Напротив, все они вместе с остальными членами правления Центрального общества, которым принадлежало право решать этот вопрос, полностью соглашались с избранием на эту должность доктора Швейкерта-старшего. Ни у кого не возникало сомнений, что при его огромном воодушевлении новым учением о лечении и основательных познаниях в медицинской науке вообще он примет эту должность. Однако совершенно неожиданно в ноябре он попросил предоставить ему время на размышление, а через несколько недель, несмотря на все возражения, окончательно отказался от должности — вероятно, вследствие опасения, что при столь изменившихся обстоятельствах легко может скомпрометировать себя.

Что же оставалось лейпцигским врачам-гомеопатам при сложившихся печальных обстоятельствах, если они не хотели, чтобы время, труд и деньги были потрачены совершенно напрасно, как не избрать директора из собственной среды? Правда, избранный согласился принять должность лишь по необходимости. Доктор Франц, многолетний помощник Ганемана, мог бы лучше всех руководить учреждением, тем более что упомянутое пастырское послание не могло относиться к нему. Как более старый и уважаемый врач, он вполне сумел бы справиться и с внешними обстоятельствами, и с нападками со стороны окружного медицинского начальства и магистрата, если бы его телесный недуг не был таким, что ему приходилось преимущественно заботиться о душевном и физическом покое, дабы чрезмерными усилиями и волнениями, неотделимыми от подобной должности, не ускорить собственную смерть. Иногородние врачи, незнакомые с местными обстоятельствами, рассуждали также о назначении директором Горнбурга или Валя. Как врачи-гомеопаты, оба эти человека не только пользовались безупречной репутацией, но благодаря выдающемуся знанию лекарств и исключительной способности правильно выбирать лекарственное средство, несомненно, заслуживали предпочтения перед всеми остальными. Этого мнения придерживались все члены правления гомеопатического Центрального общества. Но столь же единодушно они признавали обоих совершенно неподходящими для этой должности, поскольку у них отсутствовало разрешение на врачебную практику (licentia practicandi), а здесь всем требованиям мог отвечать только опытный врач, получивший докторскую степень. После долгих колебаний наиболее скомпрометированный из всех, доктор М. Мюллер, наконец решился в январе 1833 года принять на себя руководство, и пять дней спустя лечебное учреждение было открыто. Быть может, удалось бы установить равновесие между научными партиями и добиться снисходительности коллег, если бы Мюллер поручил должность помощника врача Горнбургу. По крайней мере, с политической точки зрения это было бы разумным поступком, хотя медицинско-полицейские власти, несомненно, вскоре наложили бы свое вето по уже упомянутым причинам. Мюллер хотел избежать подобного скандала и потому оставил Горнбурга без внимания, а мне предложил исполнять обязанности помощника врача. Я с радостью принял это предложение, желая охотно внести свою скромную лепту в содействие доброму делу, и потому, что все-таки чувствовал: по своим познаниям я не уступал ранее названным людям. Своей готовностью я навлек на себя множество незаслуженных обид и неприятностей и отравил себе спокойную, столь счастливую домашнюю жизнь, чего мог бы совершенно избежать, отказавшись от этой должности! Но кто же, полагая, что способствует наилучшему делу, думает о возможности существования столь ограниченных характеров, которые приписывают даже самым благородным поступкам других людей низменные побуждения? Так, например, мне неоднократно приходилось слышать, будто Мюллер особо вознаграждает меня за мои труды, и тому подобное. С этим еще можно было бы примириться, но с того времени коллеги-единомышленники уже не относились ко мне с той любовью, которой я прежде, несомненно, пользовался. Я думаю, это снова были недоброжелательство и зависть к почету, приобретенному мною благодаря большой жертве, принесенной доброму делу (ведь я исполнял свои обязанности пять дней в неделю, ежедневно по меньшей мере три часа, — потеря времени, которую мне в те дни приходилось оценивать очень высоко, поскольку моя практика далеко не процветала). Горнбург, Франц и зубной врач Гутман за нашей спиной насмехались над нашим неправильным лечением, порицали повторение приемов лекарств. В особенности Франц присваивал себе право во время обхода больных входить в палату вместе со своим отцом и, совершенно игнорируя меня, расспрашивать больных и делать свои назначения. Вероятно, лишь моя снисходительная доброта удерживала меня от открытого скандала. Чтобы избежать его, я молча терпел столь унизительное для меня поведение, хотя впоследствии Франц с ликованием хвастался этим перед иногородними врачами. Однако не хочу умолчать и о том, что именно эти приезжавшие тогда в наше небольшое учреждение врачи, несмотря ни на что, ценили и уважали его сотрудников и еще многие годы спустя подтверждали свое уважение делами.

Именно названные трое местных коллег, к которым присоединился также Швейкерт-старший, своими доносами и необоснованными язвительными сообщениями о нас помогли наполнить содержанием "Письма" Аттомира. Пусть он сам, равно как и живущий здесь поныне Гутман, попытаются оправдать перед собственной совестью свои тогдашние поступки, ибо такие места, как нижеследующие, едва ли можно извинить.

В первой тетради своих писем, на с. 18, Аттомир пишет: "Поэтому я и ожидал, что Мюллер после этого публичного протеста Ганемана не примет на себя руководство клиникой" и на той же странице: "Мюллер признает, что как практикующий гомеопат он уступает нашим Францу и Горнбургу". Оба высказывания объясняются тем, что я сказал незадолго до этого, и потому не требуют здесь дальнейшего опровержения. Со своей стороны я хотел бы лишь напомнить благосклонному читателю, что он может самостоятельно перечитать приведенные мною и те места из писем Аттомира, которые я еще намерен привести.

Полугомеопаты и "Всеобщая гомеопатическая газета" служат Аттомиру настоящим бельмом на глазу (см. с. 58 первой тетради). С самого начала своей врачебной деятельности я являюсь гомеопатом. Несмотря на это, я не считал ниже своего достоинства шаг за шагом следить также за развитием аллопатии, и, право же, не раскаиваюсь в таком поведении, поскольку благодаря ему узнал немало заслуживающего внимания, о чем в противном случае еще долго оставался бы в неведении. Впрочем, нет в мире ничего настолько плохого, чтобы из него нельзя было извлечь хоть что-нибудь хорошее. Если Аттомир причисляет меня за это к полугомеопатам — что ж, я согласен быть таковым: человеком, не оставшимся чуждым успехам науки и не столь односторонним в своих познаниях, как аллопат, которому от гомеопатии известно одно только название.

То, что он болтает о "Всеобщей гомеопатической газете", я разберу при другом случае и докажу ему, что наш добрый "Гросс, его единственная надежда и утешение", не был настолько фанатичен, чтобы допустить скандал (ne scandalum fiat).

Философствования Аттомира о теоретических и практических способностях Мюллера в медицине и, соответственно, в гомеопатии (см. с. 138 и след.) совершенно ошибочны и достаточно ясно показывают, как легко можно ошибиться в суждении, когда с самого начала принимаешься за оценку, исходя из ложных предпосылок. Мюллер в одной статье во "Всеобщей гомеопатической газете" (в первых номерах второго тома) высказал разумное мнение, противоречащее взглядам Аттомира и Ганемана, и потому тот восклицает: "Горе искусству, если Мюллер станет действовать в упомянутой больнице согласно этим грубо аллопатическим воззрениям!"

Поэтому он считает "опасения Ганемана обоснованными, а его выражения в адрес подобных выродившихся учеников простительными". "Ибо, — говорит он, — если опыты дадут плохие или хотя бы посредственные результаты, весь мир будет знать, кто в этом виноват" (с. 140). Вывод столь нелогичный, что его несостоятельность слишком бросается в глаза, чтобы нуждаться в особых разъяснениях.

На с. 141 и следующих господин автор вновь затягивает старую песню о полугомеопатии, выражает сожаление, что открыл подписку в пользу нашей клиники, однако теперь изымает из нее свой взнос в 10 гульденов конвенционной монетой и один золотой дукат, пожертвованный его Терезой. К этому он присоединяет замечание, что "господам, когда они в следующий раз станут печатать обращение к публике с просьбой о пожертвованиях, следовало бы самим сразу подписаться на взносы, поскольку гомеопаты, кормящиеся благодаря этому учению о лечении и даже скопившие богатства, вероятно, смогут ежегодно выделять несколько талеров на дело, от которого зависит, будут ли они с каждым годом зарабатывать все больше или все меньше". Но знает ли господин автор, что было сделано, приобретено и пожертвовано с нашей стороны при устройстве лечебницы? И разве жертва нашим временем на протяжении трех четвертей года вовсе ничего не стоит? Впрочем, до перехода к гомеопатии Мюллер имел более доходную практику, а мне как гомеопату так и не удалось собрать сокровища Голконды, в чем, быть может, повинны мои добродушие и сострадание. Однако я никогда об этом не говорил и впредь говорить не стану.

Настоящий шедевр оскорблений представляет собой выступление четверного союза на с. 155 третьей тетради писем, где в уста другого человека вкладываются следующие слова: "Я должен был рассмеяться, когда прочитал: 'Мюллер и Гартман решительно отказывались принять руководство больницей'". "Они убили бы всякого, кто обнаружил бы намерение опередить их". Даже теперь, спустя годы после возмущения этой незаслуженной обидой, я не стану громко и публично высказывать своего мнения по этому поводу, поскольку убежден, что суждение моих читателей о наших тогдашних поступках будет справедливее суждения этих четырех людей. Двое из них, еще остающиеся в живых, быть может, и сами теперь охотно сделали бы так, чтобы приведенные слова никогда не были напечатаны, поскольку с тех пор им, вероятно, стала ясна их ложность.

На с. 49 третьей тетради Аттомир извещает гомеопатический мир, что отпраздновал 79-й день рождения Ганемана в обществе нескольких немногих истинных друзей и, чтобы достойно завершить этот день, под вечер устроил аутодафе, предав огню невинный № 21 третьего тома "Всеобщей гомеопатической газеты" за помещенную в нем статью против Ганемана, подписанную Semper idem. Поскольку нам, лейпцигским врачам, всегда приходилось служить козлами отпущения, даже дым, который при сожжении уносило в направлении Лейпцига, словно воздал дань уже укоренившемуся убеждению, будто автором этой несчастной статьи непременно должен быть лейпцигский врач! Как же легко ошибиться, когда основываешь суждение на чистой случайности! Будучи соредактором этой газеты, я, пожалуй, уже тогда мог бы исправить заблуждение. Однако приславший статью соредактор не назвал мне имени автора, а по совершенно незнакомому почерку (который, впрочем, был намеренно изменен) я также не мог его угадать. Поэтому я и не стал ничего исправлять. Лишь спустя годы покойный доктор Мюллер сообщил мне, что автором был наш добрый доктор Гросс, также с тех пор скончавшийся.

На с. 58 той же тетради автор произносит пространную хвалебную речь в честь доктора Швейкерта-старшего как тогдашнего директора гомеопатической больницы, полностью отбрасывая все прежние мероприятия и результаты деятельности ранее работавших там врачей и не избавляя последних от оскорблений, которые счел необходимыми. Особо подчеркивается, что на каждого больного заведен отдельный протокол, который Швейкерт велит каждый вечер присылать к себе домой, чтобы иметь возможность подробнее его изучать; что он прооперировал и излечил заячью губу; что ежедневно с десяти до часу занимается в клинике; что Ганеман совершенно доволен нынешним руководством и оказывает учреждению покровительство. Все это очень хорошо и звучит весьма красиво. Однако и при прежнем руководстве на каждого больного составлялся отдельный протокол. Более того, эти протоколы сохранились после закрытия учреждения, тогда как протоколы, составленные за два года руководства доктора Швейкерта, бесследно исчезли вместе с его уходом. Последний успешно прооперировал заячью губу, мы же этого не делали, поскольку считали подобные хирургические случаи не соответствующими назначению гомеопатической лечебницы. Он ежедневно находился в учреждении с десяти до часу (получая годовое жалованье в 800 талеров), а мы проводили там столько же и даже больше времени, не получая никакого вознаграждения. Ганеман был доволен руководством Швейкерта и поддерживал учреждение (собирая пожертвования и рекомендуя нынешнее руководство); к нам же он относился враждебно, поскольку ему представили нас существами смешанной природы — полугомеопатами. Поэтому он нас не хвалил и собранных пожертвований также не присылал!

Сообщая приведенные выше исторические документы и исправляя некоторые ошибки Аттомира, я несколько забежал вперед в рассказе об обстоятельствах, связанных с больницей, а потому теперь вкратце восполню кое-что пропущенное. Хотя многим это, вероятно, уже известно, я все же не могу не отметить, что, несмотря на все препятствия, во второй половине января 1833 года состоялось торжественное открытие небольшого учреждения и официальное введение его сотрудников в должность. На церемонии присутствовало множество жителей Лейпцига, не принадлежавших к врачебному сословию. Доктор Швейкерт-старший из Гриммы произнес вступительную речь и принял от сотрудников рукопожатие в знак обязательства верно следовать предписаниям Ганемана и применять его учение о лечении у постели больного в этом учреждении. Уже несколько дней спустя явилась первая пациентка, и одновременно начала действовать амбулатория, вскоре чрезвычайно разросшаяся, поскольку ради приобретения известности мы первоначально вовсе не заботились о денежной выгоде. Впоследствии и это было поставлено нам в вину следующим руководством.

Мы строго следовали примеру Ганемана, назначали лекарства в предписанных и общепринятых тогда потенциях, почти исключительно в виде крупинок, редко — капель. Даже самый строгий наблюдатель, если он честный человек, должен будет признать, что мы не имели ни малейшего отношения к столь популярному тогда названию "полугомеопаты". Более того, мы даже избегали обозначать болезни собирательными названиями, чтобы ни в малейшей степени не дать Ганеману повода для недовольства. К этому же времени относятся и злополучные "Ежегодники гомеопатического лечебного и учебного учреждения" (неприятной памяти!), которые не делают нам чести ни тогда, ни теперь. Мы и сами это чувствовали, но все же согласились на эту бесполезную, ничего не говорящую работу, предпочтя тогда поступиться собственной честью, лишь бы успокоить гнев Ганемана и по крайней мере не углублять разрыва между ним, его многочисленными подражателями и нами. Впрочем, что бы мы тогда ни делали в этом отношении, нас все равно ожидало осуждение с одной стороны. Поэтому нам казалось разумнее избрать именно этот путь, чтобы хотя бы наиболее целесообразным образом опровергнуть несправедливость, причиненную нам Ганеманом! Только тот, кто знает, каким почитанием пользовался тогда Ганеман, кто способен мысленно перенестись на семнадцать лет назад, в тогдашнее положение гомеопатии, и не питает иллюзий относительно ее практических достижений тогда и теперь, может сурово осудить нас, хотя в то время к нам относились почти как к преступникам. Но и он, несомненно, не станет, подобно Вацке, желать появления второго издания этих неприятных "Ежегодников"! Нынешнему поколению гомеопатов уже не доведется пережить той борьбы, через которую прошли мы. Я и не желаю ему подобного, поскольку эти столкновения парализовали умственные силы, подавляли мужество, порождали настоящую мизантропию и совершенно отравляли радость жизни! Иначе обстоит дело с нынешними спорами между гомеопатами. Они ведутся не из-за пустяков, а возникают как результат размышления и потому возвышают и укрепляют ум, побуждают ко все новым и более острым возражениям и ответам. Они не затрагивают личности, а разворачиваются исключительно в области науки, где острая насмешка и обида могут коснуться лишь того, кто высокомерно переоценил свои умственные силы. О, это совсем другое дело! Это борьба равным оружием, в которую я могу вступить, которую могу принять или прекратить по своему желанию. Прежняя же борьба была навязана нам, велась весьма различным оружием, отнюдь не прибавлявшим славы нападавшему, и с самого начала переносилась на совершенно бесплодную почву полемики, где доводы за и против не имели никакого значения, а напоказ выставлялся один лишь авторитет. Здесь оставалось либо спокойно переносить незаслуженные оскорбления, либо отвечать на пошлости такими же пошлостями. Когда выбор в споре с самого начала ставится подобным образом, честному человеку не остается ничего другого, как взять на себя свой крест и терпеливо нести его!

Как уже упоминалось, наши часы обхода больных в палатах начинались в десять часов утра. После окончания обхода нас ожидало уже значительное число амбулаторных больных, прием которых нередко заканчивался лишь в час, половине второго или два часа пополудни. Возлагать подобную обязанность ежедневно на одного человека, который должен был исполнять ее безвозмездно, исключительно из любви к науке, было бы несправедливым требованием. Поэтому один или два раза в неделю прием амбулаторных больных проводили доктор Валь или доктор Дрешер. Этот недостаток Аттомир также не оставил без порицания, однако устранить его было невозможно, если только не отказывать в помощи больным, число которых постепенно все более увеличивалось. Мы с добросовестной пунктуальностью исполняли все свои обязанности, но, поскольку, несмотря на это, нам не удалось привлечь на свою сторону большинство, по прошествии полугода попросили освободить нас от занимаемых должностей. Однако разрешение было дано лишь спустя еще четверть года. Таким образом, волей-неволей нам пришлось продолжать работу до Михайлова дня, после чего директором лечебницы был назначен доктор Швейкерт с годовым жалованьем в 400 талеров. Поскольку он не мог так быстро устроить свои дела, чтобы переселиться из Гриммы в Лейпциг, но жалованье было ему обеспечено уже с Михайлова дня, нас пожелали принудить продолжать исполнять обязанности до его прибытия (в январе 1834 года). Мюллер решительно отказался, и я также намеревался поступить так же. Однако инспекция столь настойчиво на меня наседала, что в конце концов я согласился принять на себя работу в октябре и ноябре при условии, что буду получать жалованье, которое с этого времени предназначалось Швейкерту. Требование, несомненно, отнюдь не несправедливое, однако его истолковали как величайшее корыстолюбие, хотя оно представляло собой лишь незначительное возмещение за многочисленные заботы и труды, которые я уже перенес и которые мне еще предстояло переносить. Поскольку Швейкерт не прибыл и к декабрю, как определенно обещал, временное руководство безвозмездно принял на себя Гаубольд, так как я решительно отказался продолжать работу. Между тем еще 1 ноября Швейкерт был торжественно введен в должность доктором Леманном из Кетена, выступавшим уполномоченным Ганемана, а 1 января 1834 года приступил к исполнению своих обязанностей.

Наше введение в должность состоялось по распоряжению директората, введение в должность Швейкерта — при косвенном участии Ганемана, через его помощника доктора Леманна, в доказательство того, насколько доволен был Ганеман избранием доктора Швейкерта. Последний внушил Ганеману ошибочное представление, будто Мюллер долго интриговал и делал все возможное, чтобы стать директором лечебницы. Разубедить Ганемана не удавалось никакими средствами, хотя у него не было ни одного доказательства. Эту интригу противной стороны может подтвердить один свидетель, живущий еще и теперь. При введении Швейкерта в должность доктор Леманн из Кетена зачитал написанную Ганеманом речь, в заключении которой упоминалось и мое прежнее руководство учреждением, причем мне выражалась благодарность, поскольку я был приглашен присутствовать на этой церемонии. Между тем Мюллер, не принявший приглашения и, несомненно, гораздо более меня заслуживавший благодарности как Ганемана, так и лиц, теперь принявших руководство уже устроенной больницей, остался совершенно без благодарности.

В больнице началась новая жизнь, то есть в ней затеяли строительные работы, на которые пришлось расходовать средства небольшого фонда. Неплатежеспособным больным отказывали в приеме, а на лечение принимали только платящих; бедных — лишь при условии представления многократно удостоверенных местными властями свидетельств об их бедности. Аттомир, Гутман и их единомышленники называли все это весьма мудрыми порядками, чтобы тем резче порицать наше прежнее, вполне оправданное поведение: бережливость, снисходительность к бедным больным ради первоначального приобретения доверия. Более того, эти господа находили совершенно справедливым и разумным назначить Швейкерту ежегодное жалованье в 800 талеров. Произошло это следующим образом: в июне 1834 года Швейкерт уговорил Ганемана приехать в Лейпциг, где тот в обществе всех лейпцигских гомеопатов (за исключением Мюллера и меня, отклонивших приглашение Ганемана) обсуждал дополнительные расходы, которые нельзя было без ущерба возложить на небольшой фонд. Поэтому Ганеман обещал покрывать недостающие 400 талеров из собственных средств. Однако впоследствии выяснилось, что он выплачивал их из пожертвований, собранных для учреждения.

Столь же велика была радость по поводу того, что Ганеман лично посетил учреждение и при наружном осмотре участка нашел вполне правдоподобным, что прилегавший к нему сад также должен принадлежать учреждению, а потому обещал раздобыть необходимые для его приобретения деньги. Сад тотчас купили за 1500 талеров — и все расходы пришлось нести небольшому фонду! Ганеман забыл данное обещание, а при отъезде в Париж совершенно отстранился от учреждения, которому теперь оставалось либо продолжать платить проценты по бесполезному приобретению, либо вновь продать купленный участок. Последнее впоследствии и было сделано, чтобы как можно дольше сохранить учреждение, причем продажа обошлась без убытка и даже принесла небольшую прибыль.

Спустя два года Швейкерт сложил с себя директорские обязанности, возмущенный поведением инспекции, которая ни при каких условиях не желала платить ему более 400 талеров в год, поскольку состояние кассы не позволяло больших расходов. Швейкерт ничего не сообщил публике о двухлетнем руководстве учреждением; более того, все протоколы больных, составленные за время его деятельности, исчезли из учреждения и никогда туда не возвращались. Теперь положение стало затруднительным: ни один лейпцигский врач не желал вновь принимать на себя директорство — эту обузу, и был избран самый неудачный из всех заявившихся кандидатов, господин д-р Фиккель. Обладая приятной наружностью и весьма бойким языком, он сумел особенно расположить к себе тогдашнего инспектора, д-ра Гаубольда, обещанием говорить у постели больного по-латыни — разумеется, если потребуется беседовать с кем-нибудь из посетивших учреждение гомеопатов. Он лично представился тогдашнему директору общества, доктору Руммелю. Последний, совершенно не зная Фиккеля, мог судить о нем лишь по отзыву и предложению Гаубольда. Личность Фиккеля вместе с рекомендацией Гаубольда произвела хорошее впечатление и на Руммеля. Не столько его бойкость в разговоре и филологические познания, сколько острота суждений в сочетании с хорошим знанием медицины вообще легко снискали ему расположение образованных коллег. Несомненно, не без оснований можно было ожидать, что при своих способностях и некотором прилежании он достигнет значительного совершенства и без труда исправит ошибку, допущенную инспекцией при его избрании. Однако Фиккель вступил в должность вовсе не с такими благими намерениями! Главное для него заключалось в выгоде. При этом он полагал, что именно таким образом сможет нанести гомеопатии смертельный удар, если, будучи директором лейпцигской больницы, выступит против нее печатно. Правда, подобное выступление могло бы иметь известный вес, если бы прежние литературные мошенничества Фиккеля в этом отношении уже не стали в некоторой степени известны, а его нынешнее намерение не было разгадано остальными местными врачами-гомеопатами и не получило огласки вследствие его преждевременной болтливости. Он вовремя предвидел удар, который должен был последовать со стороны Центрального общества, собиравшегося 10 августа, и оказался достаточно хитер, чтобы предупредить его: еще до 10 августа направил доктору Руммелю письмо с просьбой об увольнении, которое было немедленно удовлетворено. Его годовое жалованье составляло 300 талеров.

В качестве эпизода я должен упомянуть здесь об одном происшествии, которое, хотя и относится исключительно к личным отношениям, представляет интерес своей необычностью. Уже при руководстве больницей Швейкертом деятельность нашего местного общества постепенно прекратилась, а при Фиккеле совершенно замерла. Это нетрудно понять, поскольку в центре внимания находилась уже не столько наука, сколько интриги и столь сильно расходившиеся интересы самих лейпцигских гомеопатов. Все мы ощущали недостаток научных бесед, но никто не желал предпринимать что-либо для исправления положения. Поэтому еще во время пребывания Фиккеля в должности я наконец решился попытаться вновь объединить столь противоречивые элементы в единое целое и пробудить уснувшее местное общество. С этой целью я составил пригласительное письмо, на конверте которого поименно указал членов, предполагавшихся к участию, однако исключил Фиккеля, поскольку уже достаточно хорошо знал его двуличие в научных вопросах. Это было тем более серьезной оплошностью, что я предложил провести первую встречу в конференц-зале гомеопатической лечебницы, хотя считал себя вправе сделать это, поскольку несколько лейпцигских врачей входили в состав ее инспекции. Мое благонамеренное предложение совершенно провалилось, причем весьма неприятным для меня образом. Господин директор Фиккель узнал о деле и из досады на свое исключение забрал себе ключ от конференц-зала под тем предлогом, что посторонние могут получить доступ к делам больницы, в особенности к архиву учреждения. Комната младшего врача Зейделя временно служила местом сбора прибывавших, между тем доктор Гаубольд, как специально назначенный инспектор, дважды посылал через санитара просьбу к доктору Фиккелю выдать ключ, но безуспешно. Наконец явился сам господин директор, стал оправдываться в самых запальчивых выражениях, а затем приблизился ко мне с оскорбительными речами, намереваясь произвести на меня впечатление и тем запугать. Я спокойно ожидал дальнейших событий и удивлялся только невозмутимости присутствовавших, из которых ни один не попытался предотвратить разгоравшийся скандал! Лишь один человек, ныне покойный батальонный врач Апель (д-р Ноак покинул собрание еще до прихода Фиккеля), вступился за меня словом и, возмущенный столь невоспитанным поведением, оставил собрание. Вскоре после этого ушел и я вместе с д-ром Дрешером, прекрасно понимая, что одно мое слово вызвало бы извержение вулкана, которого я хотел избежать своим уходом. Однако оставить нанесенное мне оскорбление без ответа я не мог уже ради своих коллег. Поэтому я обратился в суд, где был полностью оправдан, тогда как Фиккель еще больше повредил своей и без того весьма испорченной репутации.

Часть III статьи Гартмана ЧАСТЬ III     ЧАСТЬ V Часть V статьи Гартмана