Проф. д-р Йозеф М. Шмидт (Германия)
Йозеф Шмидт

Возникновение, распространение и развитие
систем лечения как предмет истории медицины
на примере гомеопатии

Sudhoffs Archiv 2007; 91:38–72

Перевод под ред. автора сайта
Шмидт Йозеф Максимилиан (р. 1954) — немецкий врач (специализация в семейной медицине) и доктор философии (PhD), профессор истории медицины Мюнхенского университета Людвига — Максимилиана, автор нескольких книг и многочисленных публикаций по истории и научным основаниям гомеопатии.

Оригинал здесь







1. ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМАТИКУ

Со словом "медицина" большинство людей сегодня связывает прежде всего современную западную медицину, присутствие и эффективность которой жители медикализированных обществ Европы и Америки ощущают на бесчисленных этапах своей жизни: от рождения в клинике до смерти в больнице или хосписе, от амбулаторного медикаментозного или хирургического лечения до интенсивного наблюдения с помощью медицинской аппаратуры, от индивидуальных мер социальной медицины до общественного здравоохранения.

Вместе с тем при более внимательном рассмотрении во всем мире отчетливо обнаруживается своего рода субкультура врачевания, о существовании которой свидетельствует региональное или глобальное распространение традиционных лечебных практик, представляющихся с современной точки зрения большей частью иррациональными. Это тем удивительнее, что именно в западных странах за последние десятилетия, когда современная, ориентированная на естественные науки медицина смогла добиться поразительных успехов и объективно их подтвердить, заметно возросло число врачей, предлагающих так называемые альтернативные методы лечения, и пациентов, обращающихся к ним. Одновременно увеличилось присутствие этих методов в средствах массовой информации, активизировались публикации и общественно-политические дискуссии1.

Поучительным примером лечебной системы, общественная значимость которой после нередко бурной истории, а также периода почти полного невнимания и вытеснения вновь стала возрастать с 1970-х годов, служит гомеопатия, с самого своего возникновения остававшаяся предметом споров.

С одной стороны, с естественнонаучно-медицинской точки зрения сегодня представляется ясным то, что неоднократно выражалось в официальных заявлениях (заявление научного совета Федеральной врачебной палаты Германии, 1992; декларация Хопффа — Прокопа, 1993; заявление медицинского факультета Марбургского университета, 1993; и др.): гомеопатия несовместима с современным состоянием естественных наук. Ее теория основывается на донаучной картине мира и иррациональных принципах, а в своей практике она использует ультрамолекулярные разведения исходных веществ, порой весьма сомнительного происхождения, действие которых не подчиняется зависимости "доза — эффект" и никогда не было однозначно подтверждено статистически. Кроме того, она противоречит не только основным положениям физики и химии (число Лошмидта, начала термодинамики и др.), но и общепринятым научным стандартам, таким как воспроизводимость, возможность количественной оценки, доказательство эффективности и т. д2.

С другой стороны, этот суровый приговор данному методу лечения, по-видимому, не мешает части врачей, несмотря на их естественнонаучное и клиническое образование, продолжать практиковать гомеопатию и даже с величайшей серьезностью погружаться во внутригомеопатические споры об истинном учении этой лечебной системы, напоминающие раннехристианские соборы или средневековый спор об универсалиях. Так, недавно развернувшаяся дискуссия о гомеопатии, вызванная прежде всего новаторскими устремлениями американских и индийских гомеопатов, за короткое время объединила посредством Интернета множество гомеопатических фундаменталистов, консерваторов, прогрессистов, либералов, герметистов, эзотериков и представителей других направлений из разных стран для обсуждения совместимости гомеопатии с учением о сигнатурах, мифологией, алхимией, психотерапией и тому подобными областями3.

Характерно, что все эти многочисленные публикации полностью игнорируют то обстоятельство, что в глазах современной естественнонаучно ориентированной медицины гомеопатия как целостная система уже давно утратила право на существование. Поэтому единственным аргументом в пользу ее правомерности, который остается у гомеопатов, служат повторяющиеся ссылки на собственные успехи в лечении. Однако академическая медицина, даже если такие успехи подтверждены, рассматривает их лишь как смешанные эффекты плацебо либо приписывает различным патофизиологическим, психологическим и суггестивным механизмам, ни в коем случае не связывая их причинно с приемом бесконечно малой дозы определенного лекарственного средства4.

В то время как содержательная пропасть между естественнонаучной медициной и гомеопатией вследствие взаимного игнорирования скорее углубляется, нежели преодолевается, как того обычно требуют пациенты и политики, юристы оказываются вынужденными разрабатывать законы на основе противоречивых политических требований (стандартизация, сокращение расходов, сохранение терапевтического многообразия и т. п.), которые врачам обеих сторон представляются лишенными всякой медицинской логики. Так, с марта 2004 года в Германии государственные больничные кассы возмещают стоимость гомеопатических лекарств лишь при отдельных тяжелых заболеваниях, таких как малярия, инфаркт миокарда, инсульт и подобных им. Тем самым эти средства исключаются из традиционной области их применения — лечения хронических жалоб, сенной лихорадки, кожных аллергий и тому подобных состояний — и, вопреки ожиданиям, относятся к бесспорной сфере компетенции естественнонаучной медицины. Теперь окончательную ясность в этот вопрос должна внести жалоба в Конституционный суд5.

Этот пример показывает, что проблема сбалансированных взаимоотношений различных лечебных систем, очевидно, не может быть решена исключительно на профессионально-медицинском уровне, поскольку она включает также юридические, политические, социальные, экономические и другие аспекты. Соответственно, окончательное решение о месте той или иной лечебной системы в обществе ожидается не непосредственно от врачей, а от судей, которые наряду с естественнонаучными и медицинскими аргументами должны учитывать также немедицинские критерии и интересы общества и государства. За этим, по-видимому, стоит представление о том, что надлежащее понимание и оценка общественных сил и тенденций никогда не могут быть задачей одних лишь естественных наук, тем более что плюрализм методов, свобода выбора лечения, ориентация на потребителя, управление качеством и взрывной рост расходов относятся не к естественнонаучным понятиям, а к сфере социологии, политологии и экономики.

Если уже для обоснованной оценки и регулирования взаимоотношений различных групп интересов внутри общества в определенный момент времени необходим широкий спектр естественных и гуманитарных наук, то тем более это справедливо, когда требуется понять в исторической перспективе, каким образом сложилось нынешнее интеллектуальное, социальное, политическое и экономическое положение и почему именно здесь и сегодня оно таково, а не такое, каким было в прежние времена или в других странах. Здесь необходимы также исторические науки, которые с привлечением всех доступных вспомогательных дисциплин — как посредством детального исторического исследования, так и путем межкультурных сопоставлений — призваны пролить свет на эти вопросы.

Та же ситуация возникает при исследовании возникновения, распространения и развития лечебных систем вообще, а также их приспособления к конкретным местным и историческим условиям. Вопрос о том, почему альтернативный метод лечения здесь и сегодня, в индустриально развитых странах эпохи глобальной медицинской технологии, продолжает практиковаться и, возможно, даже распространяется дальше, не решается одним лишь естественнонаучным доказательством его неэффективности и иррациональности, а скорее еще больше обостряется. Но если в рамках естественнонаучной, рациональной медицины для определенной лечебной концепции не существует позиции, с которой можно было бы объяснить ее непрерывное существование и устойчивость (если, конечно, не считать само обозначение "эффект плацебо" уже готовым объяснением)6, возникает вопрос, существует ли иной вид рациональности либо теория, позволяющая понять хотя бы эмпирический факт общественного признания и распространения этой концепции, и если да, то какая именно. Следовательно, необходимо исследовать, в какой мере различные подходы истории медицины способны пролить свет на явление, которое первоначально кажется несовместимым с историей успехов современной медицины, — самостоятельную историю других лечебных систем, развивавшихся параллельно с ней, на примере гомеопатии.


2. ГОМЕОПАТИЯ ГАНЕМАНА: УЧЕНИЕ И КРИТИКА

Одна из самых больших трудностей любого исследования гомеопатии возникает уже при попытке определить его предмет. Как новейшее развитие различных направлений внутри гомеопатии7, так и растущее разнообразие взглядов в современной специальной литературе и средствах массовой информации, а также нынешняя дискуссия о гомеопатии, в ходе которой новое поколение терапевтов претендует на право в зависимости от обстоятельств пересматривать практически любое положение учения, позволяют предположить, что сегодня существует почти столько же "гомеопатий", сколько отдельных гомеопатов. Даже те представители гомеопатии, которые стремятся дать ей обязательное для всех определение, признают, что едва ли найдется хотя бы один гомеопатический принцип, отступление от которого непременно исключало бы применение заведомо расплывчатого названия "гомеопатия"8.

Однако, если принять во внимание положение дел в прежние эпохи, столь либеральная позиция новых гомеопатов представляется отнюдь не необходимой или типичной для гомеопатии, а скорее характерной чертой нашего времени. Так, в XIX веке происходили неоднократные расколы гомеопатических обществ по строго идеологическим причинам, а также драматические исключения их членов именно за отклонения от истинного учения. Поэтому, чтобы иметь возможность надлежащим образом проследить историческое разнообразие предлагаемых определений гомеопатии, историки медицины предложили "называть гомеопатией все то, что люди считали гомеопатией на протяжении последних двухсот лет"9.

Единственной неизменной точкой отсчета, с которой гомеопатия может соотноситься во все времена и которая по-прежнему признается таковой всеми гомеопатами мира, остается основатель этого метода лечения — немецкий врач Самуэль Ганеман (1755–1843). Чтобы определение гомеопатии не оказалось полностью предоставленным произволу каждого отдельного наблюдателя, представляется разумным и необходимым выявить и четко сформулировать догматическое ядро гомеопатии в том виде, в каком его задумал и отстаивал Ганеман, — в качестве обязательной основы для обсуждения и объективного противовеса склонности ее сторонников и критиков к субъективным интерпретациям.

Необходимая для этого предварительная научная работа была большей частью выполнена лишь в последние десятилетия: в частности, составлена полная библиография сочинений Ганемана10, издано собрание его разрозненных небольших работ11, проведено исследование философского и научного содержания его ранних сочинений12, а также подготовлено текстологически выверенное издание его главного труда — "Органона врачебного искусства", последнюю редакцию которого, завершенную в 1842 году, Ганеман оставил в виде неопубликованной рукописи13. Единственным доступным до 1992 года изданием шестой редакции "Органона" было издание 1921 года, основанное на рукописной копии оригинала14. Впоследствии его заменило текстологически выверенное издание оригинала, находящегося в Сан-Франциско, а затем вышедшее на его основе в 1996 году стандартное издание, с тех пор единственное имеющее определяющее научное значение15. Тем не менее чтение немецкого оригинального текста "Органона" оставалось весьма трудным из-за архаичной терминологии Ганемана, сложных грамматических конструкций в длинных предложениях, а также устаревших орфографии и пунктуации. Лишь новое издание "Органона", вышедшее в 2003 году, содержит текст в удобочитаемой форме, переложенный на современный немецкий язык, вместе с трехчастной систематизацией практических указаний, теоретических объяснений и концептуальных основ учения, а также глоссарием нескольких сотен проблематичных терминов16. Благодаря этим предварительным исследованиям теперь можно четко отделить практическую часть учения Ганемана, поддающуюся операционализации в виде указаний к действию, от его теоретических и метафизических попыток объяснения и анализировать ее самостоятельно.

Характерными для гомеопатии принципами лечения, помимо тщательного сбора анамнеза, являются прежде всего испытания лекарств на здоровых людях, выбор лекарственного средства для определенного болезненного состояния на основе принципа подобия (согласно которому лечебное средство должно выбираться по максимально точному соответствию между симптомами пациента и симптомами, полученными при испытании лекарства), применение отдельных лекарственных средств в минимально возможных дозах, а также последовательное разведение и растирание либо встряхивание лекарственных веществ (потенцирование)17. Однако принципиально индивидуализированный подбор лекарства по "совокупности признаков и симптомов" пациента при некоторых классах заболеваний должен ограничиваться или видоизменяться, например при коллективных болезнях, так называемых постоянных болезнях, так называемых односторонних болезнях, местных болезнях, душевных и эмоциональных заболеваниях, перемежающихся болезнях, а также при хронических миазматических болезнях — псоре, сифилисе и сикозе. Среди правил наблюдения за течением лечения обращает на себя внимание, в частности, то, что ухудшение состояния после приема лекарства следует истолковывать как "гомеопатическое первичное обострение", то есть как благоприятный признак скорого улучшения, которому не следует препятствовать дальнейшими вмешательствами18.

В качестве теоретического обоснования своих принципов лечения (например, принципа подобия или потенцирования лекарственных веществ) Ганеман чаще всего использовал сравнения с явлениями повседневного мира либо выводы по аналогии с открытиями в других областях знания и науки. Его собственная теория, призванная объяснить механизм действия принципа подобия, основывалась на модели двух конкурирующих болезней в одном организме: если они не подобны друг другу, существующая болезнь препятствует присоединению более слабой новой болезни или временно подавляется более сильной вновь возникшей болезнью. Если же болезни подобны, более слабая всегда уничтожается или излечивается более сильной. Предполагаемое усиление действия лекарств посредством потенцирования Ганеман пытался объяснить существованием скрытых, дремлющих внутри веществ лекарственных сил, которые освобождаются от своей связи с материей при растирании и встряхивании — подобно намагничиванию стального стержня или появлению тепла либо запаха у первоначально не пахнущих тел вследствие трения. Трудности гомеопатического лечения хронических болезней (не относящихся к венерическим) Ганеман пытался объяснить тем, что связывал их возникновение с предшествующим заражением внутренней чесоточной болезнью (псорой), способной проявляться в самых разнообразных формах заболеваний. Поэтому совокупность симптомов, на основании которой следует выбирать наиболее подобное лекарство, должна в таких случаях включать не только имеющиеся в данный момент симптомы, но и остальные потенциальные симптомы псоры19.

За этими и другими попытками объяснения просматривается определенная картина мира, которая у Ганемана включает также особое представление о человеке и болезни. С его точки зрения, организм одушевляется невидимой, духоподобной жизненной силой, которая упорядочивает его ощущения и деятельность и защищает его, реагируя на раздражители ради самосохранения, но при чрезмерной нагрузке сама может приходить в расстройство, порождая и проявляя болезни. Воздействия, которым подвергается организм, принципиально рассматриваются как "динамические потенции", то есть не как материальные, механические или химические воздействия, а как бестелесные действующие начала, находящиеся на том же уровне, что и духоподобная жизненная сила, а также столь же духоподобные лекарственные потенции. Таким образом, болезнь представляет собой динамическое расстройство динамической жизненной силы вследствие динамического воздействия динамического болезнетворного агента, тогда как излечение должно происходить посредством динамического изменения состояния динамически расстроенной жизненной силы под динамическим воздействием динамической гомеопатической потенции. Все это было включено в современные Ганеману медицинские, научные и философско-теологические концепции — от представления о человеке, основанного на теории нервной системы, и естественноисторической патологии до просветительского идеала рационального врачевания, обосновываемого эмпирически, и веры в благость и мудрость Бога как условия возможности такого врачевания20.

С современной медицинской и естественнонаучной точки зрения столь устроенная и обоснованная система лечения выглядит чуждой и выходящей за пределы привычных категорий, так что на первый взгляд ее более обстоятельное изучение и критика представляются и ненужными, и невозможными. Действительно, если применить к ней критерии современной медицины, останется лишь немного положений, которые можно было бы рассматривать как ее предшественников. Тем не менее некоторые практические требования Ганемана — например, письменная фиксация анамнеза, хранение жидких лекарственных препаратов в виде матричных настоек, изучение действия лекарств посредством испытаний на здоровых добровольцах, назначение испытанных отдельных средств вместо смесей неизвестных лекарств, а также стремление возвести врачебное искусство в ранг достоверной науки — с современной точки зрения можно признать рациональными и перспективными, хотя и с определенными оговорками. Все остальное, прежде всего его теория и метафизические основания, либо опровергнуто естественными науками, либо недоступно их методам исследования. Наряду с теоретическими возражениями против самой возможности потенцирования лекарственных веществ в связи с числом Лошмидта или с соображением о том, что примеси в воде и микроэлементы неизбежно подвергались бы потенцированию вместе с исходным веществом21, а также отнесением жизненной силы, принципа подобия и теории псоры к области мифологии, справедливо указывается, что из сотен клинических исследований гомеопатии, проведенных к настоящему времени во всем мире, практически ни одно одновременно не продемонстрировало однозначно положительного результата, не соответствовало современным стандартам качества (Good Clinical Practice) и тем более не оказалось воспроизводимым22.

Со стороны психиатрии здание гомеопатического учения было объяснено аутистически-недисциплинированным мышлением, то есть ему было отказано в логико-научной основе, в силу чего предлагалось честно заменить его так называемой уденотерапией — иначе говоря, ничегонеделанием23. С философской точки зрения в учении Ганемана были обнаружены многочисленные понятийные недостатки и несостоятельные концепции, например овеществление жизненной силы как отличимой от организма причины его единства, которая, однако, не может ни непосредственно наблюдаться, ни быть постигнута посредством используемой дуалистической терминологии24. С позиций теории познания и философии науки гомеопатия с самого начала страдает от некритического понимания опыта Ганеманом, его наивного индуктивизма, его многочисленных умозаключений по аналогии, а также его псевдонаучных положений, опирающихся на ненаучные понятия (жизненная сила, подобие, духоподобная природа и т. п.) и не поддающихся ни верификации, ни фальсификации25.

Несмотря на этот длинный, далеко не полный перечень серьезных недостатков и противоречий, гомеопатия сегодня распространена почти во всем мире. Если с позиций названных выше наук считать это анахронизмом, то сама констатация ее несоответствия времени открывает историческое измерение, в рамках которого теперь предстоит попытаться найти дополнительные объяснения этого явления, в противном случае остающегося иррациональным.


3. ГОМЕОПАТИЯ ГАНЕМАНА: ИСТОРИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Была ли гомеопатия когда-либо созвучна своему времени? Ее основатель Самуэль Ганеман (1755—1843), судя по его образованию и начитанности, несомненно, находился на уровне современной ему науки — по крайней мере в первой половине жизни. Еще до создания гомеопатии он пользовался всеобщим признанием в профессиональных кругах благодаря научным заслугам: химическим изобретениям (проба Ганемана для определения примесей в вине, 1787; Mercurius solubilis Hahnemanni, 1788), написанию фундаментальных медицинских трудов (об отравлении мышьяком, 1786; "Аптекарский лексикон", 1793—1799), прогрессивному и гуманному лечению душевнобольных (1792), а также современным для своего времени санитарно-гигиеническим предписаниям и заключениям (1792, 1795)26.

Однако от первой публикации принципа подобия (1796) через систематическое изложение общей гомеопатии (1805/1810) и ее особую модификацию для хронических болезней (1828) до последней редакции "Органона врачебного искусства" (1842) прослеживается изменение отношения Ганемана к наукам. Если сначала он осторожно представил предварительный "Опыт о новом принципе", то уже с 1810 года усматривал в своем открытии единственный истинный и единственно возможный "естественный закон излечения". В конце концов это привело его к тому, что он стал лишь мимоходом обращать внимание на научные новшества своего времени. Параллельно содержательному превращению гомеопатии из открытой системы в закрытую Ганеман претерпел и психологическое превращение: из пытливого исследователя, интересовавшегося многими областями, в патриарха, производившего впечатление деспота. Поэтому в истории восприятия его учения вполне разумно различать раннего и позднего Ганемана, тем более что именно этим различием объясняются многие расколы среди его последователей27.

С историко-медицинской точки зрения эпоху Ганемана можно охарактеризовать двумя способами. Во-первых, оглядываясь назад вдоль мысленно проведенной линейной оси времени, мы обнаруживаем отсутствие всех достижений медицины последних двух столетий: клеточной патологии, бактериологии, антисептики, химиотерапии, рентгенологии, иммунологии, генной терапии. Во-вторых, если отвлечься от этих и многих других достижений, ныне воспринимаемых как само собой разумеющиеся, более пристальное рассмотрение той эпохи обнаруживает крайне плачевное состояние тогдашней медицины: всеобщую неуверенность и множество конкурирующих лечебных методов. Среди них были ятромеханика Германа Бургаве, анимизм Георга Эрнста Шталя, учение о раздражимости Альбрехта фон Галлера, учение о возбудимости Джона Брауна и Андреаса Решлауба, животный магнетизм Франца Антона Месмера, учение о воспалении Франсуа Жозефа Виктора Бруссе, учение о контрастимуле Джованни Разори, френология Франца Йозефа Галля, а также различные натурфилософские концепции, вдохновленные Шеллингом. Наряду с ними зарождалась медицина общественного здравоохранения — от гигиены труда Бернардино Рамацци (1700) и введенной Эдвардом Дженнером вакцинации против оспы (1798) до статистики населения Иоганна Петера Зюсмильха (1740) и "Системы полной медицинской полиции" Иоганна Петера Франка (1779—1788)28.

В истории науки фоном для этой эпохи служили следующие процессы. В химии сначала еще господствовала теория флогистона Георга Эрнста Шталя (1703); затем Антуан Лоран Лавуазье (1789) выделил из алхимии современную количественную химию, Джон Дальтон (1803) ввел атомную теорию, а Фридрих Велер (1828), синтезировав мочевину, способствовал сближению неорганической и органической химии. В физике после Исаака Ньютона (1687) механистические представления распространялись и ужесточались благодаря Ламетри (1748), Лагранжу и Лапласу (1812); Луиджи Гальвани (1789) и Алессандро Вольта (1799) исследовали электричество, а Ханс Кристиан Эрстед (1807), Андре-Мари Ампер (1820) и Майкл Фарадей (1831) — связь электричества и магнетизма. В геологии в ее "героическую эпоху" (1790–1830) шла борьба нептунистов и плутонистов. В ботанике и зоологии соперничали искусственные (Линней, 1735) и естественные (Бюффон, 1789) системы классификации; возникали различные версии идеи развития (Робине, Бонне, Ламарк, Кювье), а строение живых существ объяснялось либо их формой (Гете, 1784; Окен, 1807; Жоффруа Сент-Илер, 1796), либо функцией (Кювье, 1817). В эмбриологии спорили более механистическая теория преформации (фон Галлер; Бонне, 1740) и более виталистическая теория эпигенеза (Лейбниц; Шталь; Вольф, 1759); из этого спора выросли представления о формообразующем стремлении (Блуменбах, 1781) и теория зародышевых листков (фон Бэр, 1827). Началось также развитие учения о тканях (Биша, 1797) и клеточной теории (Шлейден, 1838; Шванн, 1839)29.

В философии времен Ганемана преобладали прежде всего крупные системы английского эмпиризма (Дэвид Юм) и немецкого рационализма (Христиан Вольф). Иммануил Кант попытался примирить их в своей системе трансцендентальной философии, призванной обеспечить научное основание и естествознанию, и метафизике, — однако ценой понятийного разделения человека на природное и разумное существо, а также отказа от надежды когда-либо познать "вещь в себе". Из "коперниканского переворота" Канта в философии, то есть обращения всего возможного познания к способностям чистого разума, возникли системы немецкого идеализма: философия свободы Иоганна Готлиба Фихте, наука логики мирового духа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и натурфилософия Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга, которая, в свою очередь, была тесно связана с медициной и оказала на нее существенное влияние30.

Общекультурные рамки жизни Ганемана определяло Просвещение — течение, господствовавшее во всех сферах жизни и нашедшее политическое выражение в американской конституции (1776), Французской революции (1789) и просвещенном абсолютизме Фридриха Великого. Но это была также эпоха "Бури и натиска", немецкой классики (в литературе и музыке), немецкого романтизма, бидермейера, предмартовского периода и начала индустриализации со связанными с нею общественными и политическими изменениями. В атмосфере подъема и перемен под водительством разума отдельные науки — физика, химия, ботаника и другие — достигали значительного прогресса. Поэтому многие врачи надеялись наконец поднять медицину из ее многовекового положения всего лишь искусства предположений до уровня настоящей науки. Гомеопатия Ганемана стала одним из многих проектов, возникших тогда из ожидания создания научной медицинской системы31.

С точки зрения теории науки браунианство, получившее известность в Германии с 1790 года, стало первой "философской системой" медицины. Его создатель действительно называл себя "Ньютоном медицины", поскольку введение единого и количественно измеримого понятия возбудимости будто бы сделало для математизации медицины то же, что понятие тяготения — для физики. Попытку Ганемана реформировать практическое врачевание можно рассматривать как реакцию на революционный замысел Брауна, который после ожесточенных споров не позднее 1810 года был опровергнут и сошел на нет и в Германии. Сам Ганеман, в свою очередь, сравнивал себя с Лютером. Несмотря на его резкую и обстоятельную критику системы Брауна, между ними существовали и принципиальные общие черты: отказ от традиционных попыток нозологической классификации болезней и от кровопусканий, отрицание местных болезней в пользу начала, определяющего организм как целое (которое Ганеман называл уже не возбудимостью, а жизненной силой), и др. Благодаря первоначально менее радикальным притязаниям и последовательному обращению к опыту как основе достоверного знания подход Ганемана еще до 1835 года серьезно и предметно обсуждался, проверялся и взвешивался практикующими врачами "эмпирико-рационального" направления, в том числе в журнале Гуфеланда32.

Чтобы понять, почему гомеопатическая система в долгосрочной перспективе все же не имела шансов на выживание, полезно обратиться к другому аспекту истории науки. С точки зрения медицинской семиотики, переживавшей расцвет между 1780 и 1820 годами, реформа Ганемана заключалась в том, что он усилил, или сузил, отношение между признаками болезни и знанием о болезни, лежавшее в основе семиотической системы записи XVIII века. До этого признаки служили получению знания об индивидуальной болезни двумя путями: либо 1) с помощью нозологического, или естественноисторического, метода — посредством точного определения характерных отличий и отнесения к определенному месту в классификационной таблице; либо 2) с помощью рационального метода Лейденской школы — исходя из модели тела-машины и физико-каузальных выводов. Ганеман отверг оба метода как несущественные для практики, но усвоил и радикализировал семиотическую модель: в признаках он полагал уже полное представление внутренней, невидимой сущности болезни (позднее — расстройства жизненной силы). То же отождествление внутренней сущности и внешне проявляющихся симптомов он перенес на испытания лекарств на здоровых людях. Благодаря этому двойному непосредственному отождествлению видимых признаков и нематериальной сущности он считал возможным показать, что посредством сопоставления подобных признаков болезни и симптомов лекарственного испытания для (невидимой) болезни действительно можно найти соответствующую ей (невидимую) лекарственную силу. Однако эта бинарная, якобы прозрачная и полностью читаемая связь знаков имеет смысл только в рамках семиотики XVIII века. От более современной триадической семиотики она отличается отсутствием интерпретанта, то есть значения и, следовательно, возможности кодирования либо релятивизации отношения между знаком и обозначаемым. Когда в начале XIX века появились модели развития болезней, структурированные причинно, функционально и во времени, изменилось и понимание признаков и симптомов. Болезненные явления теперь приобретали значение лишь при соотнесении с идеальным типом определенной болезни; сами по себе они уже не имели характера знаков. С вытеснением старой семиотической модели разрушилась общая основа, прежде обеспечивавшая взаимопонимание между Ганеманом и тогдашними врачами. В результате с этого времени ему стали ставить в упрек, что его лечение является лишь симптоматическим, но не причинным33.


4. ГОМЕОПАТИЯ ГАНЕМАНА: ИДЕЙНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

С точки зрения истории идей Ганеман находился на пересечении нескольких линий традиции. Напомнить о них необходимо, поскольку лишь рассмотрение его собственных позиций на фоне всей эпохи, стоявшей на пороге современности, позволяет определить, в какой степени он был дитя своего времени, ограничивался его рамками, отставал от него или уже выходил за его пределы.

Так, идея прогресса, возникшая в ремесленной традиции, в Новое время внедренная в общественное сознание поднимавшейся буржуазией, получившая философскую формулировку у Фрэнсиса Бэкона и ставшая впоследствии движущей силой научных, политических и промышленных революций, была и для Ганемана важнейшим побудительным мотивом реформы лекарственного лечения. Однако как Бэкон и Декарт при всей вере в будущие благотворные успехи в практических делах считали, что своей философией уже создали новую систему естествознания, так и Ганеман очень скоро занял позицию, согласно которой его гомеопатия представляла собой окончательную, вечно истинную систему лечения. Прогресс, столь высоко ценимый им и его современниками, мог, по его убеждению, продолжаться, но только благодаря все более точным испытаниям все большего числа лекарств согласно его предписаниям и применению их на благо человечества. Лишь современное естествознание сумело распространить идею прогресса не только на накопление эмпирических фактов, но и, в порядке самокритики, на сам научный метод — и тем самым окончательно оставило притязания Ганемана позади34.

Идеал механизации и математизации наук, также восходящий к Декарту и продолжающий действовать доныне, Ганеман в молодости выражал вполне определенно, говоря о "часовом механизме" "человеческой машины" и тому подобном. Но даже перейдя позднее к динамическому пониманию лекарственных потенций и жизненной силы, он описывал их действие не столько философски, сколько посредством механических категорий и образов. Хотя к этому времени он уже решительно выступал против механистического и материалистического рассмотрения болезней, сам он, пусть бессознательно, фактически оставался в плену именно тех структур мышления, которые критиковал. До конца его идеалом оставалось врачевание, которое "по надежности приближается к математическим наукам"35;.

Ганеман не установил явной связи своего понимания жизненной силы с долгой историей этого понятия. Он не мог знать, что оно представляет собой характерную для западного мира концепцию, соответствовавшую политическому контексту древнегреческих городов-государств, но не обнаруживаемую, например, в более чем двухтысячелетней истории китайской медицины36. Не рассматривал он подробно и то, в каком смысле этим понятием пользовались его предшественники37; не предложил он и собственной концепции, сохраняющей значение на долгий срок, и не вынес свое понимание на обсуждение. Между тем с точки зрения истории идей можно проследить связи между концепциями жизненной силы Парацельса, ван Гельмонта и Георга Эрнста Шталя, с одной стороны, и ограничивающей критикой Шталя Альбрехтом фон Галлером, а также соответствующими воззрениями Уильяма Каллена и Джона Брауна — с другой. Вместе они составляют важные источники ганемановского понятия жизненной силы38.

С точки зрения теории медицины особая дискуссия о жизненной силе, к которой примкнул Ганеман, достигла расцвета преимущественно в 1790-е годы. Тогда вслед за Фридрихом Казимиром Медикусом (1774) и Иоганном Готфридом Гердером (1784), а также в ответ на вызов системы Брауна, Кристоф Вильгельм Гуфеланд, Иоганн Кристиан Рейль, Иоахим Дитрих Брандис, Генрих Фридрих Линк и Александр фон Гумбольдт разработали различные концепции жизненной силы, которые обсуждались также Кантом (1798) и Шеллингом (1797). На это молодое поколение медиков повлияло литературное движение "Буря и натиск" с его ярко выраженной поэзией силы, а также подавление влечений (осуждение онанизма и т. п.). С психологической точки зрения это помогает понять усердие, с которым они обратились к научному изучению влечения, раздражения и возбудимости39.

Посредствующим звеном между (внешним) материальным воздействием и (внутренней) жизненной силой, равно как между жизненной силой и порождаемыми ею телесными симптомами, Ганеман считал нервную систему. Тем самым он в особенности примыкал к нейрофизиологической модели, созданной Альбрехтом фон Галлером и измененной Уильямом Калленом, включая ее следствия для понимания единства организма40. В отличие от раннего периода, когда он еще считал природу руководительницей в деле излечения болезней, по мере разработки своей лечебной системы Ганеман все больше утрачивал доверие к жизненной силе, которая при болезнях обычно оказывается не в состоянии справиться со своей задачей, — особенно после того, как на основании теории псоры (1828) он стал рассматривать нормой уже не здоровье, а болезнь. В ходе дальнейшего развития естественных наук жизненная сила быстро утрачивала значение как метафизическое понятие, вводимое за неимением лучшего объяснения, или гипотеза ad hoc. Вместе с тем после Эрнста Платнера (1776), Фридриха Шлегеля (1798) и Шеллинга (1800) у Жан-Поля (1827), Карла Густава Каруса (1846) и Эдуарда фон Гартмана (1869) жизненную силу стали отождествлять с "бессознательным", делая само понятие излишним. Таким образом, еще одна опора гомеопатической теории перестала быть пригодной для научного обсуждения41.

Что касается принципа подобия, Ганеман вполне осознавал себя продолжателем традиции, восходившей, по его мнению, от Гиппократа до его непосредственного предшественника Антона Штерка42. При этом другие ее линии остались незамеченными или были умолчаны: ранние выражения идеи подобия у Эмпедокла, Платона и Аристотеля, а также в Ветхом и Новом Заветах; античная терапия по подобию у Цельса, Диоскорида и Галена; магические и алхимические формы применения принципа подобия у Парацельса, Роберта Фладда, ван Гельмонта и других. В эпоху Возрождения новая дистанция по отношению к явлениям мира, возникшая вместе с изобретением книгопечатания и, наряду с ним, перспективы, повысила значение similitudo — подобия — как организующего, риторического, мнемотехнического, творческого, а также теургического, магического и алхимического принципа познания и действия43.

К связанному с этим учению о сигнатурах Ганеман, однако, относился резко пренебрежительно. Для эпохи Просвещения такая позиция была типичной, но одновременно она высвечивает характерную дилемму, внутренне присущую гомеопатии. Если понятие подобия должно служить центральным принципом математически-научного метода лечения, то его мистическое происхождение и семантическая неопределенность должны отрицаться или скрываться. Но чем шире и интуитивнее понимается подобие, тем меньше оно подходит на роль составной части научной теории44.

Представление о потенцировании лекарственных веществ тоже имеет более долгую идейную историю, чем готов был признать Ганеман. В самом широком смысле мысль об улучшении или облагораживании природных веществ посредством ремесленной обработки прослеживается на протяжении всей истории алхимии, истоки которой теряются во мраке синкретической александрийской, пифагорейско-неоплатонической, иудео-христианской, гностической и арабской мистики и эзотерики. В частности, сравнительно трезвая идея трансмутации металлов восходит к платоновским и аристотелевским представлениям о строении материи и вплоть до конца XVIII века, до победы атомизма, не подвергалась серьезному сомнению даже такими исследователями, как Роберт Бойль, Джон Локк, Ньютон, Лейбниц или Гете. Эти практики приобрели медицинское значение прежде всего в рамках ятрохимии Возрождения, когда Парацельс и его последователи пытались специальными приемами не только создавать новые лекарства, но и извлекать "дух" из лекарственных веществ для терапевтического применения. Как образцовый просветитель Ганеман и здесь отмежевывался от всякой алхимии и спагирии, хотя описывал собственный метод потенцирования почти теми же словами — как "одухотворение" материи или высвобождение дремлющих внутри веществ "духоподобных" лекарственных сил. Вера в бесконечную делимость материи позволяла ему надеяться, что он открыл строго научный и рациональный способ посредством последовательных растираний и встряхиваний до бесконечности повышать "действенную силу" лекарственных веществ. Это притязание возникло вследствие распространения опыта применения некоторых низких потенций на все потенции, включая самые высокие. Новая медицина XIX века именно поэтому уже не могла понять или принять его всерьез: оно казалось связанным с метафизическими и духовными представлениями ушедшей эпохи, которые нельзя перевести на язык естествознания и конкретных проверяемых гипотез45.

Испытания лекарств на здоровых людях проводились с Античности, в Средние века и в раннее Новое время, например при изучении ядов на преступниках с целью испытания противоядий, а также в ходе самоэкспериментов, в частности Конрада Геснера (1577) или Антона Штерка (1760, 1762, 1763, 1771). В своих ранних сочинениях (1800, 1806) Ганеман признавал их обоих испытателями лекарств. В "Органоне" же он восхвалял только Альбрехта фон Галлера за его рекомендацию проводить испытания лекарств на здоровых людях. Между тем Ганеман был обязан Штерку и Первой венской школе, сложившейся вокруг ученика Бургаве Герарда ван Свитена (1745), Антона де Гаэна (1754) и самого Штерка, значительно большим, чем просто идеей испытания лекарств. В 1777 году Ганеман учился в Вене у Йозефа фон Кварина, находившегося под влиянием Штерка, и там познакомился не только с проектом расширения Materia medica за счет включения сильнодействующих ядов, но и с принципами назначения минимальных доз, изучения чистого действия лекарств путем самоиспытаний, использования отдельных средств вместо сложных смесей, отказа от кровопусканий и даже с принципом подобия — хотя и не в том значении, которое впоследствии придал ему Ганеман, представив в 1796 году усвоенные здесь элементы в систематизированном виде как новый принцип лечения46.

ЧАСТЬ II Распространение гомеопатии: от Ганемана к мировому движению