Д-р Франц Гартман (Германия)
Франц Гартман

Мой опыт и наблюдения в гомеопатии.
Вклад в ее раннюю историю

Allgemeine Homöopathische Zeitung, 1850—1852

Перевод под ред. автора сайта

Очень скоро в Чопау заметили, что мой способ лечения приносит больше пользы, чем прежний, и совершенно правильно заключили, что он напоминает тот, который несколькими годами ранее применял Ганеман-сын, практиковавший в Волькенштейне, в двух часах пути от Чопау. Поэтому в больных у меня никогда не было недостатка, но зато недоставало необходимых средств к существованию, поскольку господствовавшая здесь крайняя бедность не позволяла их получить. Почти пятилетнее пребывание в этом маленьком городе ничего не изменило в данном отношении, и потому ради улучшения своего положения я был вынужден в 1826 году снова покинуть Чопау и переселиться в Лейпциг.

С Чопау у меня также связаны некоторые памятные события, о которых я не могу умолчать, поскольку они оказали определенное влияние на дальнейшее направление моих научных занятий.

Прежде всего, я получил более подробные сведения о жизни и деятельности Фридриха Ганемана, сына Ганемана, который своими излечениями произвел необычайный фурор в Волькенштейне и его окрестностях. Получив докторскую степень в Лейпциге, он приобрел аптеку в Волькенштейне и благодаря этому мог беспрепятственно самостоятельно отпускать лекарства. Своему большому богатству умственных дарований, которое признавали за ним даже противники, он старался придать еще больший ореол, предаваясь своеобразному шарлатанству, которое прикрывал плащом студенческого бахвальства и благодаря которому приобретал тем больше приверженцев. Все это вместе взятое обеспечивало ему любовь и преданность публики, но отнюдь не могло вызвать столь же дружеских чувств у его близких и дальних коллег. Последние скорее с завистливыми взглядами наблюдали увеличение числа его пациентов, а с печальными лицами — все более заметное оскудение собственных, значительно сократившихся доходов. Чопау и его окрестности также приносили ему немалую прибыль, и дома, в которых он обыкновенно устраивал свой врачебный кабинет, бывали осаждены больными, когда он дважды в неделю стремительно спускался с высокой горы в открытой карете, запряженной четверкой лошадей. Врачи, придерживавшиеся иных взглядов, не пожелали вечно ограничиваться одними завистливыми взглядами. Они объединились для общего нападения, в чем им охотно оказала содействие высокая Королевская саксонская медицинская коллегия, принявшая жалобу, на которую, собственно, нечего было бы и отвечать, поскольку Ганеман-младший получил докторскую степень в Саксонии и являлся владельцем аптеки, а следовательно, против него нельзя было на законном основании выдвинуть обвинение в самостоятельном отпуске лекарств. Однако верх одержало право сильного. Ему предложили представить объяснения в свою защиту, чего он по вышеизложенным причинам не пожелал делать. Поэтому он предпочел разом избавиться от всех непристойных и противозаконных притеснений, покинув жену, детей и отечество и переселившись в другую часть света, где уже много лет о нем ничего не известно. Сообщения о нем, которые мы читали в газете Бухнера и Нуссера, неверны, поскольку уже задолго до того никаких известий о нем не поступало.

Поступки и образ действий Фридриха Ганемана послужили мне отрицательным примером того, какого пути я должен придерживаться как врач в этом горном городке, чтобы поступать справедливо по отношению к обеим сторонам — как к врачам, так и к непрофессионалам. Если бы уже в первые недели не возникло предположения о применявшемся мною способе лечения и если бы вскоре его не распознали совершенно правильно как ганемановский, мне не пришлось бы скрывать его или прибегать к различным уловкам, чтобы хотя бы в первое время меня не признали гомеопатом, что доставило бы мне множество неприятностей. Мои замечательные излечения вскоре принесли мне большую известность, но в этом бедном фабричном крае — весьма незначительную денежную выгоду. Впоследствии я уже не делал тайны из своего метода лечения и до самого отъезда из Чопау оставался свободным от нападок.

Уже в первый год моего пребывания там Штапф, Гросс и Мюллер основали "Архив", выпуски которого сразу после появления попадали и в мои руки. Его направление живо заинтересовало меня и пробудило желание принять деятельное участие в этом предприятии. Оно сильно побуждало меня не ограничиваться практической деятельностью, но посвятить свои силы также литературной работе. Однако все оставалось лишь благим намерением, поскольку мне недоставало мужества, а тяжелые практические обязанности настолько поглощали мое время, что по вечерам я, смертельно уставший, не чувствовал себя способным к какой-либо работе. Поэтому мое прежнее желание, несомненно, еще долго оставалось бы одним только благим пожеланием, а быть может, вообще никогда не осуществилось бы, если бы вскоре я не получил дружеского письменного приглашения от Штапфа присоединиться к этому объединению и выступить в качестве деятельного сотрудника. Я сделал это, сообщив о нескольких удачных излечениях болезней, которые, однако, не особенно меня удовлетворяли, поскольку при тогдашнем состоянии гомеопатии мне казалось, что другие едва ли смогут извлечь из них существенную пользу. Я живо чувствовал, что должен существовать иной, лучший путь, позволяющий начинающим легче освоить гомеопатический метод лечения. Но столь же ясно я сознавал, что при тогдашнем небольшом числе столь разрозненных наблюдений это будет чрезвычайно трудным предприятием. Однако всякое начало трудно, и необходимо было по крайней мере положить начало делу, пусть даже первые его зачатки выглядели бы весьма несовершенными. Эта мысль занимала меня днем и ночью, и все же я никак не мог прийти к определенному решению, пока счастливый случай не положил конец моей нерешительности. Уже несколько раз один из членов медицинской коллегии в Дрездене письменно советовался со мной по поводу одного заболевания, причем гомеопатическое лечение не осталось без благоприятных последствий. Успешный результат ободрил одного молодого врача в Дрездене и побудил его к гомеопатическим опытам. Одновременно этот врач познакомился с доктором Тринксом, уже тогда в некоторой степени знакомым с гомеопатией. Оба пожелали однажды лично побеседовать со мной о гомеопатии, поскольку письменные сообщения, которыми мы уже неоднократно обменивались, были слишком несовершенны и отнимали слишком много времени. Наша переписка большей частью велась через первого посредника, и через него же мы условились о встрече во Фрейберге. Я охотно согласился на нее, поскольку мог одновременно совершить давно уже не подлежавшее дальнейшей отсрочке посещение одной высокопоставленной больной дамы во Фрейберге. Именно там в 1824 году мы — Тринкс, Вольф и я — собрались вместе и за дружеским ужином настолько углубились в обсуждение гомеопатии, особенно ее учения о лекарствах, что наступившее утро застало нас еще за разговором и природе пришлось считать, что этой ночью мы уже поспали.

Это был тот счастливый случай, благодаря которому созрела моя идея, с тех пор непрерывно воодушевлявшая меня. Однако вследствие недостатка многочисленных наблюдений, а также некоторых крайне необходимых и тщательно обдуманных исследований она лишь спустя годы смогла воплотиться в действительность и быть осуществлена мною. В особенности Вольф, имевший при себе четыре тома ганемановской "Материи медики", так настойчиво расспрашивал меня о действии существовавших лекарств при различных болезнях, обозначаемых собирательными названиями, что лишь тогда их действие предстало передо мной с настоящей ясностью. С этого времени я научился правильнее оценивать отдельные симптомы, поскольку стал яснее представлять себе взаимосвязь симптомов при каждом заболевании, обозначаемой общим названием, и благодаря этому быстрее и увереннее постигать общий характер каждого отдельного лекарства. Поэтому я и сегодня остаюсь искренне признателен обоим этим людям, Вольфу и Тринксу, поскольку им обязан первым указанием на возможность создания будущей гомеопатической терапии, которой с тех пор на протяжении многих лет посвящал часы своего досуга.

Некоторое время спустя после этой встречи, в летние месяцы, меня посетил во время поездки на воды доктор Мориц Мюллер из Лейпцига, с которым тогда я впервые познакомился лично. Он сообщил мне в самой сжатой форме все, что имело отношение к гомеопатии, поскольку его пребывание в Чопау было весьма непродолжительным. Он рассказал также, что несколько гомеопатов обсуждали новый проект, первую мысль о котором высказал Гартлауб-старший и относительно которого Вольф и Тринкс в Дрездене уже выразили благоприятное мнение. Речь шла об образовании общества врачей-корреспондентов, которые время от времени должны были направлять секретарю общества (доктору Гартлаубу-старшему) свои практические наблюдения, а также все прочее, относящееся к гомеопатии. Затем эти материалы предполагалось печатать отдельными листами за счет участников и рассылать каждому члену общества. Из всего сказанного до сих пор ясно следовало, что гомеопатия вступила в первую новую переходную фазу, в которую она, выйдя из детского возраста, непременно должна была войти, если в ней предстояло пробудиться более деятельной жизни, дающей основание ожидать быстрейшего прогресса и многосторонних исследований. Сюда относилось, в частности, развитие отдельных отраслей гомеопатии. Время доказало правильность этого взгляда, поскольку с тех пор гомеопатия гигантскими шагами продвигалась вперед как в своем внутреннем развитии, так и во внешнем распространении. Общество врачей-корреспондентов просуществовало всего три года, чего едва ли можно было ожидать иначе: способные люди отдавали свои наблюдения на общее благо, а поверхностные молчали. И те и другие оплачивали столь скудную пользу собственными деньгами, причем последние все же оставались в выигрыше.

Еще во время моего пребывания в Чопау в Лейпциге появилась небольшая клеветническая брошюра под названием "Дела тьмы". За много недель до выхода в свет она в рукописи лежала в лейпцигских аптеках и вызывала смех у врачей-аллопатов, которые, разумеется, советовали поскорее ее напечатать. Главной целью сочинения было выставить приверженцев Ганемана в смешном виде. Автор не поскупился также на ложь и оскорбления, так что лица, подвергшиеся нападкам, были вынуждены прибегнуть к судебному иску об оскорблении, чтобы выяснить настоящее имя анонимного автора и заставить его принести извинения и восстановить их доброе имя, чего им вполне удалось добиться. Автором оказался ныне еще здравствующий доктор медицины Мейснер, который с тех пор стал гораздо терпимее относиться к гомеопатии и ее представителям. Да и вообще с тех пор, особенно в настоящее время, отношения между обеими врачебными партиями здесь, в Лейпциге, совершенно изменились.

В ноябре 1826 года я покинул Чопау и переселился в Лейпциг, где вновь начал новое поприще и в первые годы вынужден был бороться со множеством забот. Наплыв больных в Лейпциге, и без того уже обильно обеспеченном врачами, был далеко не велик. Поэтому у меня оставалось достаточно свободного времени, чтобы, помимо статей, которые я предоставлял "Архиву", написать и издать свою первую самостоятельную небольшую работу "Об употреблении Nux vomica при болезнях согласно гомеопатическим принципам". Критика в те времена была мягкой и снисходительной к подобным небольшим сочинениям, поскольку они появлялись не слишком часто. Поэтому их дружелюбно приветствовали в области гомеопатии, чтобы побудить и ободрить другие, более способные умы публично расправить крылья своего духа. Многое, пожалуй, даже очень многое теперь едва ли заслуживало бы печати, но тогда мы учились на всем, поскольку для нас все было новым, что ныне относится к общеизвестному. По этой причине мы должны быть лишь благодарны критике за то, что она осуществлялась с необходимой гуманностью, никогда не оскорбляла, но всегда давала новые побуждения к труду и тем самым приносила гомеопатии богатую пользу, которой мы, несомненно, не могли бы ожидать от нынешней беспощадной критики, стремящейся совершенно уничтожить все прежнее. По этим причинам я не решаюсь утверждать, что моя первая небольшая работа представляла какую-либо ценность. Знаю лишь, что радость от полученной похвалы побудила меня к новой деятельности, которая и при постоянно расширявшейся врачебной практике не позволяла мне прекращать литературные занятия.

Первые два года не принесли гомеопатии ничего особенно примечательного, хотя для меня они стали интересны тем, что я лично познакомился с несколькими врачами старшего поколения, перешедшими к гомеопатии. Среди них назову прежде всего Руммеля и Швейкерта. Первый совершенно расположил меня к себе своей работой "Светлые и теневые стороны гомеопатии", и все мои стремления были направлены на то, чтобы познакомиться с ним лично. Это знакомство связало нас дружбой навсегда, поскольку его веселый юмор вполне соответствовал моему собственному складу характера. Со вторым я познакомился во время врачебной консультации и научился уважать его как ученого, однако особенной душевной близости к нему не почувствовал. Впоследствии я получил ясные доказательства того, что он нередко вмешивался в мою жизнь как враждебное начало. Одним словом, мы словно не представляли собой двух дружественных полюсов. Впрочем, виноват в этом мог быть не только он, но и я сам, чему, несомненно, способствовала моя робкая склонность замыкаться в себе перед человеком с решительной, твердой и внушительной манерой держаться. Однако характер его был иным: он не всегда снисходительно относился к слабостям других, нередко становился властным, деспотичным и даже склонным к интригам, что еще более наглядно обнаружится впоследствии в ходе этого исторического повествования.

В это время жили также два человека, преждевременная смерть которых нанесла существенный ущерб гомеопатическому учению, поскольку оба обладали выдающимися умственными способностями, а их тогдашние труды свидетельствовали о такой творческой силе, какой Творец наделяет лишь немногих. Этими двумя людьми были доктор Каспари и доктор Гартлауб-старший. Об обоих я могу сообщить лишь сведения, относящиеся к их научной деятельности; об их жизни мне известно немного. Доктор Каспари был сыном весьма почтенного сельского священника из Цшортауа, близ Делича, чей строго религиозный образ мыслей, по-видимому, передался и сыну и, возможно (хотя я могу ошибаться), породил в нем некоторую чрезмерность, делавшую его человеком, с которым не каждому было легко ладить. По крайней мере, из всего его поведения я заключал, что ему присуща невыносимая гордость, основанная, казалось, на убеждении в собственном превосходстве над всеми остальными. Впрочем, я охотно допускаю, что увидел здесь больше, чем существовало в действительности, и, быть может, причиной моего ошибочного наблюдения был тогдашний мой замкнутый характер, обусловленный стесненным материальным положением. Однако несомненно, что упомянутый Каспари страдал умственной экзальтацией, которая в последней его болезни проявилась также в виде эксцентричности и привела к преждевременной смерти.

В то время, когда гомеопатия еще со всех сторон нуждалась в дальнейшем развитии, Каспари сделал очень многое. Неважно, побуждали ли его другие или он по собственной инициативе принимался за различные предприятия: достаточно того, что он всегда умел подойти к делу с правильной стороны и обработать его с пользой для науки. Подобно всем жившим тогда гомеопатам, он весьма живо чувствовал, что более быстрое внешнее распространение нашего нового учения зависит исключительно от большей или меньшей заинтересованности публики. Именно эта мысль легла в основу его работы над "Домашним и дорожным врачом по гомеопатическим принципам", благодаря которой он достиг своей цели настолько успешно, что лучшего нельзя было и желать. С тех пор молодые гомеопаты много и горячо выступали против бесполезности подобных популярных сочинений, хотя большинство этих ревнителей сами должны были признать, что своим переходом к гомеопатии обязаны настойчивым убеждениям людей, не принадлежавших к врачебному сословию, но твердо уверовавших в ее истинность. Ведь даже Грисселих не оставил без внимания настойчивые слова хорошо осведомленного барона фон Лоцбека в Ларе. Неужели теперь все то, что тогда оказалось столь полезным, вдруг стало заслуживать безусловного осуждения? Плохо приходится всякой науке, непрерывно движущейся вперед, когда ее поборники оказываются ограниченными эгоистами, принимающими во внимание лишь самих себя и свое время, считающими недостойными обсуждения историю становления науки, необходимые этапы ее развития и тому подобное, думающими только о потребностях настоящего и забывающими, что именно нынешние достижения в прежнее время, без всего уже совершенного, были бы совершенно бесполезны, поскольку тогда они остались бы непонятными! Известная осмотрительность всегда полезна в науке, и человек проявляет скромность, когда время от времени вспоминает, что стоит на плечах своих предшественников!

Составлением своего "Диспенсатория" Каспари также положил начало появлению нынешних гомеопатических фармакопей. И кто знает, не побудил ли Каспари своим испытанием древесного угля Ганемана испытать оба вида угля? Последнее обстоятельство мне уже не вполне ясно, хотя я еще помню, что Ганеман тогда был недоволен Каспари; но не могу с уверенностью сказать, именно ли по этой причине. Ганеман не любил, когда кто-нибудь опережал его в каком-либо деле. Из всего сказанного достаточно ясно, что Каспари был талантливым, одаренным человеком, который мог бы еще принести гомеопатии немалую пользу.

О жизни Гартлауба-старшего, хотя я был с ним связан более близкой дружбой, мне известно еще меньше. Впрочем, у него остался брат, верный друг и приверженец гомеопатии, который легко мог бы восполнить этот пробел. Гартлауб был самым близким другом Каспари, и из его собственных уст я знаю, что их беседы большей частью вращались вокруг гомеопатии и средств содействия ее развитию. Мое суждение здесь не может считаться окончательным, поскольку я слишком мало знал Каспари; однако мне казалось, что Гартлауб был еще более способным человеком, нежели первый. По крайней мере, его труды носили гораздо более выраженную печать самостоятельности и в большей степени обнаруживали собственную творческую силу, что в отношении работ Каспари скорее можно было поставить под сомнение. Тем не менее оба заслуживали самого высокого уважения, поскольку оба глубоко чувствовали, что им надлежит совершить благодаря дарованным им умственным способностям. В 1829 году Гартлауб покинул Лейпциг и по приглашению надворного советника Мюленбейна переселился в Брауншвейг, чтобы помогать Мюленбейну в его обширной практике, с которой тот вследствие преклонного возраста уже не вполне мог справляться. Не стану утверждать, что Гартлауб чувствовал себя хорошо в своем новом положении; по крайней мере, несколько раз до меня доходили сведения об обратном, что нетрудно было понять, принимая во внимание властный характер Мюленбейна, соединенный с изрядной долей грубости. Если не ошибаюсь, Гартлауб умер от нервной горячки, на несколько лет раньше Мюленбейна, — слишком рано для науки, которой оставалось лишь оплакивать его утрату.

После смерти этих двух людей в развитии гомеопатии наступил заметный застой, и оживление деятельности стало в высшей степени желательным, если только затормозившееся движение вперед не должно было окончательно смениться движением назад. Между тем даже в начале 1828 года еще нельзя было предвидеть, откуда придет побуждение, способное хоть сколько-нибудь привести в движение несколько флегматичную массу, если бы с той стороны, откуда этого меньше всего ожидали, не произошло нечто, последствия чего оказались столь благотворными, что их польза и теперь, хотя некоторые признают ее несколько прохладно, многими другими оценивается с величайшей благодарностью. Все зависит лишь от правильного понимания положения дел, которое складывается у каждого и влечет за собой верную оценку происходящего. Вторую половину 1828 года я называю подготовительным периодом, и, полагаю, совершенно справедливо: он обнаружил себя как таковой совершенно непреднамеренно, без всякого предварительного замысла, и привел к важным результатам. Дело в том, что доктор Гаубольд, незадолго до того также сблизившийся с гомеопатией и вынужденный, вопреки уверениям многих коллег-аллопатов, будто этому способу лечения чрезвычайно легко научиться, на собственном опыте убедиться в противоположном, хотя уже давно был убежден в истинности его основного принципа, пришел к мысли: не было бы полезно, если бы люди, приверженные гомеопатии, время от времени собирались вместе, чтобы советоваться относительно нового учения и предоставлять суждению остальных более важные вопросы, касающиеся его, трудные формы болезней и тому подобное? Это предложение показалось мне весьма целесообразным, хотя сам Гаубольд, несомненно, не станет отрицать, что к такой мысли его побудила собственная заинтересованность, поскольку Горнбург и Франц, которых он, помимо меня, желал привлечь к этим встречам, уже приобрели немалую опытность в практическом применении гомеопатии. Впрочем, оставим это в стороне: цель была хороша, и даже если первоначально речь шла лишь о частном интересе, постепенно все мы почувствовали, что польза от подобных встреч была немалой и для нас, более старых гомеопатов. Но, как обыкновенно бывает во всех подобных делах, добрая воля налицо, а собрать всех вместе оказывается гораздо труднее. Так случилось и здесь: первая встреча названных четырех участников состоялась лишь в начале 1829 года, да и то только после официального приглашения со стороны Гаубольда. Однако уже тогда мы убедились во взаимной пользе таких встреч, и с этого времени дальнейшие официальные приглашения стали излишними. Мы собирались, кажется, каждые четырнадцать дней, в установленный день и час, то у одного, то у другого из нас, чтобы посвятить пару часов исключительно науке. Так все спокойно продолжалось до начала июля, когда ныне покойный доктор Мюллер узнал о наших встречах и также пожелал принять в них участие. Это доставило всем нам большую радость, и мы единодушно, с удовольствием дали свое согласие. Поскольку к тому времени собрания общества происходили лишь раз в четыре недели, а докторский юбилей Ганемана предстояло праздновать 10-го числа следующего месяца, за несколько дней до этого была устроена еще одна, чрезвычайная встреча, на которой предложили и окончательно определили многое из того, что следовало обсудить в связи с этим выдающимся праздничным днем. Празднование юбилея Ганемана достаточно хорошо известно по "Архиву" Штапфа, чтобы мне понадобилось еще раз подробно его описывать; поэтому я обойду его молчанием. Однако воспоминание об этом событии, полагаю, подтверждает высказанное мною ранее мнение, что предшествовавший год был подготовительным периодом для более важных начинаний в гомеопатии. Именно в этот день мысль, высказанная нашим ныне покойным доктором Францем, была с радостью принята и созрела до решения основать большое всеобщее общество, которое ежегодно 10 августа собиралось бы в месте, определяемом самим обществом, для обсуждения вопросов, относящихся к гомеопатии, а также средств содействия ее внутреннему и внешнему развитию. Эта мысль, несомненно, не встретила бы столь оживленного обсуждения, если бы мы, лейпцигские гомеопаты, в своем небольшом кругу уже не убедились в ее чрезвычайной полезности. Общество существует и поныне под названием "Центральное общество" и, несомненно, собирало бы больше участников, чем в последние годы, если бы с разных сторон не высказывались сомнения в его пользе. Я вполне допускаю, что письменные доклады, читаемые на таких собраниях, не всегда столь полезны, как полагают сами их авторы. Верно также, что вскоре после собраний мы находим эти доклады напечатанными в одном из гомеопатических журналов, вследствие чего многие, вероятно, предпочитают избежать расходов на далекую поездку к месту встречи. Однако выдвигаемое взамен предложение проводить устные обсуждения еще не вполне выясненных вопросов гомеопатии, которые будто бы принесли бы гораздо больше пользы, также нельзя признать безусловно правильным. Ведь в них участвовали бы преимущественно люди, обладающие даром свободной, непринужденной речи, тогда как другие, быть может, ничуть не менее ученые мужи, способные многое сообщить письменно, но совершенно лишенные этого прекрасного дара, который, вероятно, является и природной способностью, вовсе отказались бы от изложения своих мнений и взглядов. Кроме того, и при таком устройстве собраний нельзя было бы обойтись без одного или двух секретарей, которые внимательно следили бы за обсуждениями и быстро записывали их содержание; следовательно, и в этом случае печатное воспроизведение не было бы оставлено без внимания. Я полагаю, однако, что существует и нечто иное, делающее эти собрания желательными и чрезвычайно приятными: это личное знакомство с единомышленниками. Оно всегда имело для меня большую ценность и делало людей, которых я уже знал по их литературным трудам, либо вдвойне приятными для меня, либо, напротив, отдаляло меня от них. Ведь личность слишком часто носит на себе печать правдивости или неправдивости, и нередко именно на основании личного знакомства я составлял суждение о достоверности или недостоверности, заблуждениях, хвастовстве, эксцентрическом направлении и тому подобных особенностях напечатанных статей; при более зрелом рассмотрении я затем редко обнаруживал, что ошибся. Выгода от этого немалая, и многим людям, чьи статьи внушали мне недоверие, я мысленно приносил извинения и восстанавливал их доброе имя, поскольку их личность, близкое знакомство с ними, их свободный, открытый, прямой и честный образ мыслей давали мне твердую уверенность в их добросовестности, которой я никогда не достиг бы, не познакомившись с ними ближе. Не знаю, все ли после этого объяснения разделят мое мнение по данному вопросу, однако он показался мне настолько заслуживающим внимания и более зрелого размышления, что я не мог удержаться от его обнародования. Если мое личное мнение привело меня к ошибочному заключению, благосклонный читатель может просто пройти мимо этого замечания, оставить его без внимания и оказать мне свое любезное снисхождение.

Помимо основания этого общества, обсуждался еще один важный вопрос, впоследствии повлекший за собой немало неприятностей. Речь шла о наиболее целесообразном употреблении оставшейся довольно значительной денежной суммы, которая даже в последние дни перед празднованием благодаря совершенно неожиданно поступившим взносам возросла до 1200 талеров. Было решено отдать наличный капитал под проценты и увеличивать его дальнейшими сборами, чтобы, когда он составит значительный фонд, можно было осуществить что-либо значительное, по возможности основать гомеопатическое лечебное учреждение.

Я обойду молчанием борьбу, поношения, споры и преследования, которым молодое учение и его приверженцы подвергались в начале тридцатых годов. Они слишком хорошо известны, и желающий может найти сведения о них отчасти в журналах, отчасти в отдельных брошюрах. Но необходимо вспомнить о первом собрании общества в 1830 году, местом проведения которого был Лейпциг. Едва ли какое-либо из последующих собраний было столь многочисленным, как состоявшееся в этом году, поскольку все участники с величайшим напряжением ожидали разрешения трудного вопроса о том, как следует руководить подобным обществом. Едва ли можно было поручить руководство им более достойным рукам, чем руки доктора М. Мюллера, к сожалению, слишком рано скончавшегося для науки и врачебного искусства. Он превосходно умел во всех отношениях объединять участников собрания в гармоническое целое и пробуждать живейшую заинтересованность в дальнейшем существовании общества. Присутствующих охватили необычайное оживление, воодушевление и уверенность в том, что положение гомеопатии в различных странах улучшится. Четырех часов оказалось недостаточно для обсуждения всего заслуживавшего внимания, и многое пришлось отложить до окончания застолья или до следующего утра, когда немало господ еще оставалось в Лейпциге. Несомненно, наряду с собранием предыдущего года это было единственное собрание, доставившее радость всем присутствовавшим, которые разъехались по домам с чувством полного удовлетворения. Нам, лейпцигским врачам, оно еще долго давало обильную пищу для бесед на заседаниях нашего общества, к которому с тех пор присоединились все лейпцигские гомеопаты. Помимо нас, в наше местное лейпцигское общество пожелали вступить еще несколько иногородних врачей, и тогда все мы рассматривали это как весьма счастливое событие, поскольку видели в нем лишь возможность более значительного и быстрого развития и распространения нового учения о лечении как в его внутреннем содержании, так и вовне, что действительно впоследствии и произошло. Для общества был составлен устав, строгое соблюдение которого считалось непременным законом для каждого отдельного члена. Врачи, жившие в более отдаленных местах, также усматривали в образовании подобного общества необходимое средство сближения гомеопатических врачей, рассеянных по различным местностям, и возможность целесообразного обмена мыслями, которые иначе, быть может, еще долго оставались бы дремлющими в отдельных людях. Поэтому и единомышленники, проживавшие вдали от нас, решили создать подобные объединения. Они обратились к нам, лейпцигским врачам, с просьбой сообщить им наш устав. Первыми были врачи Лужицы, пожелавшие того же самого и основавшие существующее доныне Лужицко-Силезское общество. С того времени таких обществ возникало все больше, и благодаря этому гомеопатия должна была приобретать все больше приверженцев и все большее признание, а ее благотворное действие вскоре стало проявляться в обширных кругах.

Однако наряду со всем этим хорошим обнаружились и неизбежные недостатки, причинившие немало вреда и большей частью обусловленные несходством характеров отдельных членов общества. К счастью, они преимущественно касались лишь внешней стороны деятельности и редко затрагивали ближайшие интересы гомеопатии. Прежняя строгая приверженность принципу Concordia res parvae crescunt — "Согласием малое возрастает" — уже не проявлялась столь отчетливо, как прежде, когда все, не преследуя никаких особых интересов, имели перед глазами одну-единственную цель: содействовать развитию гомеопатического учения о лечении. Теперь эгоизм отдельных людей, считавших себя более умными, стремление блистать перед другими сделались побудительными причинами, нарушавшими столь благоприятные перспективы и вызывавшими расколы, последствия которых не всегда оказывались полезными для общего дела. Напомню здесь лишь об отделении некоторых местных обществ от общего Центрального общества, сохраняющемся и поныне. Правда, в настоящее время благодаря громадному увеличению числа врачей-гомеопатов оно уже не оказывает того вредного влияния, какое имело тогда, когда обнаружился раскол, грозивший привести к гибели простого нового учения о лечении. Несомненно, раздоры того времени следует приписывать не столько врачам, враждебно относившимся к гомеопатии, сколько ее собственным единомышленникам. Однако необходимо одновременно добавить, что, несмотря на все эти происки, выходки, интриги и тому подобное, гомеопатия не подверглась опасности. Напротив, в нее была внесена такая жизнь, которая, если ее не станут насильственно направлять слишком поспешно, как это, к сожалению, уже неоднократно, по-видимому, происходило, в будущем приведет еще к весьма отрадным результатам. Гомеопатия выйдет из этих столкновений более очищенной, и иначе быть не может, хотя ожидать подобного результата на протяжении жизни одного поколения людей было бы невозможно.

Так мы вступили в 1831 год, воодушевленные и радостно надеявшиеся, что, несмотря на все сказанное, стремления всех будут направлены к одной-единственной цели — совершенствованию гомеопатии, хотя у некоторых слишком явно обнаруживались мелочные побочные намерения. Местом общего собрания на 10 августа был назначен Наумбург, а председателем общества — проживавший там медицинский советник Штапф. Уже накануне вечером у него собралась значительная часть иногородних членов, и состоялось немало новых знакомств, на всю жизнь соединивших родственные души. Благодаря их совместным усилиям удалось осуществить многое, что иначе еще не скоро было бы достигнуто. Само собрание было весьма многочисленным, однако все же уступало прошлогоднему. Вероятно, причину следовало искать в том, что тогда еще не существовало железных дорог, а почтовое сообщение с небольшими городами не всегда позволяло путешественникам прибывать без задержек. В противном случае можно было бы с уверенностью предсказать еще более многочисленное участие, поскольку очень многим из нас хотелось узнать нечто более определенное, нежели то, что уже сообщил Ганеман, о способе лечения столь страшной холеры, которая тогда с новой силой подняла голову и гигантскими шагами приближалась к границам Германии. Как я слышал из собственных уст многих участников, их ожидания в этом отношении, по-видимому, оказались обманутыми. Из Львова поступила лишь небольшая, не особенно удовлетворительная работа доктора Шретера об этой болезни, не дававшая надежных опорных пунктов для аналогичных случаев. Поэтому предписание Ганемана пока оставалось наилучшим, хотя и было дано лишь на основании сообщенных ему симптомов, а не собственного наблюдения больных. Последующие годы научили всех нас, насколько трудно установить совершенно надежный гомеопатический способ лечения этой болезни и насколько труднее это, несомненно, было в 1831 году, когда гомеопатии еще в огромной степени недоставало твердо установленных терапевтических правил. Если бы требования относительно этой болезни не были столь высокими, то, я убежден, Наумбургское собрание принадлежало бы к числу самых плодотворных для гомеопатии из всех когда-либо состоявшихся. По крайней мере, мне оно представилось именно таким, поскольку в силу возложенной на меня, волей-неволей, обязанности секретаря я был вынужден внимательно следить за ходом обсуждений. После окончания обсуждений я почувствовал себя совершенно изнуренным и потому не задержался ни на секунду, а отправился к себе на квартиру, чтобы отдохнуть с полчаса, после чего направился к общему столу. Там я услышал от нескольких человек рассказ о не слишком благородном поступке одного из членов общества, которому именно ввиду его необычайности не поверил. Между тем слух дошел до того самого человека, к которому относился, и, что довольно удивительно, распространителем ложного слуха объявили меня. На следующем заседании Лейпцигского местного общества один из членов почти прямо назвал меня по имени и, не произведя никакого расследования, потребовал, чтобы я сделал заявление в защиту чести оскорбленного. Сознавая свою полную невиновность, я, разумеется, этого не сделал, но вследствие этого до настоящего времени непрерывно подвергаюсь злобным инсинуациям со стороны оскорбленного. Хотя подобное поведение, когда все смотрели на меня с подозрением, даже не поговорив со мной об этом деле, вообще причиняло мне огорчение, в целом оно затронуло меня гораздо меньше, чем другая неприятность, также постигшая меня в том же году. Разгадку последней лишь несколько лет спустя сообщил мне мой покойный друг Гросс.

В этом году вышел первый том моей "Терапии", и я не замедлил послать экземпляр Ганеману, за что в октябре 1831 года получил от него благодарственное и дружеское письмо, хотя и без похвалы, поскольку я попытался, вопреки его взглядам, положить собирательные названия болезней в основу терапевтического метода. К этому прибавилась моя статья о Belladonna в "Архиве", во второй части которой я изложил свое мнение о возникновении хронических болезней без участия скрытой псоры. Именно последнее, по-видимому, в особенности возбудило гнев старого господина, хотя, как каждый может сам убедиться, я высказался весьма скромно. Однако обо всем этом я ничего не знал до апреля 1832 года, когда день рождения Руммеля собрал нескольких единомышленников в Мерзебурге и мы беседовали отдельными группами в нескольких комнатах. Меня неоднократно удивляло, что, стоило мне войти в другую комнату, разговор немедленно обрывался, а господа оказывались в некотором замешательстве, не зная, как им следует держаться со мной. Я никак не мог понять, что затевалось против меня, и мое дурное настроение усиливалось тем больше, что я представлял себе этот день как особенно приятный, а таких дней в то время выпадало мне немного. Еще сильнее его испортили завистливые, даже враждебные замечания доктора Франца по поводу основания "Всеобщей гомеопатической газеты". Руммель сообщил ему об этом предприятии и о том, что в ближайшие дни должен появиться первый пробный номер, поскольку соглашение с издателем, господином Баумгертнером, уже было заключено. Словом, я ожидал дня покоя и отдыха, а испытал одно из глубочайших огорчений. Ведь мне вновь, как уже случалось не раз, казалось, что меня неправильно поняли, причем никто не счел нужным объяснить мне причину; кроме того, у некоторых обнаружились зависть и недоброжелательство по отношению к удавшемуся предприятию, за которое я взялся лишь по предложению господина Баумгертнера и ради пользы гомеопатии.

Как уже упоминалось, спустя несколько лет друг Гросс объяснил мне связь этих событий, и признаюсь, что тогда мое отстранение от происходившего вызвало у меня искренний смех. Я понял, в каком затруднительном положении оказались причастные к этому делу Штапф и Гросс, вынужденные искать способ ловко выйти из неприятного положения, не оскорбив учителя и не причинив боли мне. Дело в том, что Ганеман прислал в "Архив" для напечатания нечто вроде критической статьи о моей работе, посвященной Belladonna, и о моей "Терапии". Однако она была написана без основательных доводов, зато с грубыми выражениями, что побудило Штапфа под различными предлогами возвратить ее автору ненапечатанной. Почти безумным требованием следовало назвать то, что Ганеман после этого потребовал от Гросса, соредактора "Всеобщей гомеопатической газеты", напечатать эту так называемую критику на страницах его газеты. Разумеется, этого тем более не произошло, поскольку Гросс — и, несомненно, с полным основанием — опасался, что я снабжу ее своими замечаниями на полях. Так бы я непременно и поступил, поскольку откровенно признаюсь: при всем моем почтении к Эскулапу своего времени я все же не обладаю столь овечьим нравом, чтобы за личные оскорбления и поношение моей чести еще и благодарить поцелуем руки. Хотя тогда я был на восемнадцать лет моложе, мои взгляды на свободу науки и неприятие нетерпимости и деспотического подавления разумных и обоснованных мнений были такими же, как теперь. И кто знает, к какому скандалу привела бы публикация этой критики! Даже если бы мне удалось защитить свою правоту к общему удовлетворению, я все равно оказался бы в проигрыше: почитание великого человека тогда было поистине безмерным и побуждало осуждать всякого, кто вступал с ним в какой бы то ни было конфликт, даже если правда была целиком на его стороне.

10 августа 1832 года члены общества, образованного во время юбилейного празднества в честь Ганемана, собрались в Лейпциге под председательством д-ра Швейкерта, врача школьного ведомства в Гримме. Только теперь общество было преобразовано. Д-р Мюллер за несколько дней и недель до собрания приложил немало усилий, чтобы создать для него конституционную основу и составить устав, который накануне вечером уже прибывшие члены рассмотрели и приняли либо отклонили отдельные его положения. Тогда же обществу было присвоено название "Центральное общество" — единственное, что сохранилось до настоящего времени.

Утреннее собрание 10 августа было весьма многолюдным: в нем участвовали 59 человек, среди которых находились и несколько лиц, не принадлежавших к врачебному сословию. После того как тогдашний председатель, д-р Швейкерт-ст., прочитал собравшимся содержательный доклад о современном состоянии гомеопатии, последовало множество научных сообщений, исследований и писем, в совокупности служивших радостным свидетельством успехов, которых продолжало достигать это новое и простое учение о лечении.

Дальнейшие подробности я опускаю, поскольку мне пришлось бы повторять общеизвестное, уже изложенное со всей обстоятельностью в "Архиве" и "Всеобщей гомеопатической газете". В этом кратком историческом очерке особый интерес для меня представляет лишь то, что непосредственно связано с моими собственными переживаниями и случившимися со мной событиями. Поэтому, если я не хочу изменить заглавию своего сочинения и принятому намерению, мне следует подробнее останавливаться только на обстоятельствах такого рода.

Я особо выделил 10 августа 1832 года потому, что тогда было принято решение, оказавшее огромное влияние на гомеопатию и многих ее приверженцев, но не принесшее им блага. На протяжении многих лет оно сеяло раздоры, ненависть и всевозможные распри, отравляло жизнь многим людям и лишало их прежней радостной уверенности, светлых надежд и ожиданий, которые прежде укрепляли мужество и побуждали к величайшим жертвам. Дело в том, что председатель, д-р Швейкерт-старший, предложил уже теперь, несмотря на небольшие средства общества, основать лечебницу, полагаясь на готовность врачей и мирян, многие из которых обязались ежегодно вносить действительно значительные суммы для ее содержания и дальнейшего существования.

Часть II статьи Гартмана ЧАСТЬ II     ЧАСТЬ IV Часть IV статьи Гартмана