1796 — Гомеопатия и прививки – Гомеопатия – Гомеопатия и наука — Эмпиризм в истории медицинской науки: Самуэль Ганеман и Клод Бернар
Проф. д-р Сильвио С. Чибени (Бразилия)
Силвио С. Чибени (Бразилия), Ганеман и Клод Бернар

Эмпиризм в истории медицинской науки:
Самуэль Ганеман и Клод Бернар1

Cadernos de História e Filosofia da Ciência 3, v. 13, n. 1, p. 95-116, jan.-jun. 2003

Перевод Ольги Савельевой (Челябинск)
Чибени Сильвио Сено — бразильский физик и философ науки, эпистемолог, профессор кафедры философии Университета Кампинас (Сан-Паулу, Бразилия), известен исследованиями научного реализма, структуры научных теорий, проблем демаркации науки и ненауки.

Оригинал здесь



АБСТРАКТ

Главный философский критерий, использованный Харрисом Култером в его обширном исследовании истории медицины ("Divided Legacy" в 4 томах), является различие между эмпиризмом и рационализмом. По мнению этого историка, все развитие медицины, начиная с эпохи Гиппократа и вплоть до XX века, проходит на фоне явного или скрытого противостояния этих двух эпистемологических подходов. По мнению Култера, они определяли как методы исследования патологических и терапевтических процессов, так и построение медицинских теорий. В настоящей статье кратко рассматривается историческая обоснованность и аналитическая плодотворность общей концепции Култера на примере тех фигур, которых он считает главными представителями эмпиризма и рационализма в медицине, Самуэля Ганемана и Клода Бернара соответственно. Анализ позволяет предположить, что, хотя Култер, по-видимому, верно уловил существование раскола в истории медицины, его причина кроется не в противопоставлении эмпиризма и рационализма как таковых. Существеннее оказываются тип экспериментальных данных, признаваемых значимыми для медицины, представления о соотношении опыта и медицинской теории, а также характер гипотез о причинных механизмах патологических и терапевтических явлений.

Ключевые слова: эмпиризм, медицинская наука, научный реализм, рационализм, гомеопатия, Самуэль Ганеман, Клод Бернар.


1. ВВЕДЕНИЕ

Согласно Харрису Л. Култеру, современному историку науки, в медицине с самого ее возникновения наблюдается раскол между двумя направлениями, противостоящими друг другу как в понимании жизненных, патологических и терапевтических процессов, так и в медицинской практике. Так возникло "разделенное наследие" медицинской науки — так называется его серия из четырех фундаментальных томов, посвященных этой теме. Этот раскол определяется прежде всего эпистемологическим критерием: явной или скрытой приверженностью эмпиризму или рационализму. Однако уже из введения к первому тому становится ясно, что различие, которое хочет отметить Култер, не сводится исключительно к этому философскому критерию. Сам Култер к признакам эмпирического направления относит, к примеру, синтетический подход; космическое, или целостное (холистическое), представление о человеке; витализм; отсутствие интереса к непосредственным ("proximate") причинам болезней или убеждение, что они недоступны познанию; пренебрежение гипотезами; убеждение, что фундаментальные науки (физика, химия) не имеют прямого отношения к медицине; внимание к индивидуальным симптомам каждого больного; тщательное изучение деталей; гуманистическое понимание врачебной профессии, и т. д. С другой стороны, рационалистическое направление склонно к аналитическому подходу; материалистическому, или редукционистскому, пониманию человека; оно стремится выявить ближайшие причины болезней и сделать их главной целью лечения; напрямую использует физику и химию как основу медицинской теории и терапии; пренебрегает индивидуальными особенностями; делает акцент на общих закономерностях болезни и выздоровления; рассматривает медицину как техническую профессию; отличается холодностью отношений между врачом и пациентом.

Очевидно, что эти характеристики не совпадают напрямую с основным эпистемологическим критерием и не вытекают из него непосредственно. Само по себе это замечание еще не опровергает главную мысль Култера о существовании исторического раскола в медицине, но показывает, что проблема значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Чтобы лучше понять замысел Култера, полезно указать не только понятия, но и конкретные фигуры, которые он относит к каждому лагерю. К эмпирическому направлению Култер относит труды, которые, вероятно, принадлежали самому Гиппократу (460—377 гг.), а также сочинения Цельса (I в. н. э.), Парацельса (1493—1541), Жана Баптиста ван Гельмонта (1578—1644), Томаса Сиденхема (1624—1689), Георга Шталя (1660—1734), Самуэля Ганемана (1755—1843) и др. Среди некоторых представителей рационализма, чьи труды были проанализированы Култером, он выделяет Галена (130—200), Франсуа де ла Бо Сильвиуса (1614—1672), Джорджа Чейна (1671—1743), Германа Бурхаве (1688—1738), Альбрехта фон Галлера (XVIII в), Уильяма Куллена (1710—1790), Джона Брауна (1735—1788), Франсуа Мажанди (1783—1855), Рудольфа Вирхова (1821—1902) и Клода Бернара (1813—1878). Показательно, что Култер привлекает к обсуждению и философов: Аристотель и Декарт представлены как важные источники рационалистической медицины; античные скептики и Фрэнсис Бэкон — как философские ориентиры медицинского эмпиризма.

Естественно, я не претендую в данной статье на то, чтобы провести полный анализ тезисов и аргументов, представленных Култером, но лишь предварительно проверить его положения на конкретном примере Самуэля Ганемана и Клода Бернара. Этот выбор оправдан, во-первых, тем, что эти ученые, по мнению Култера, являются главными представителями двух направлений в медицине; во-вторых, оба имели неоспоримое влияние на последующее развитие медицины, оставаясь теоретическими авторитетами для сторонников соответствующих направлений; в-третьих, оба ученых философски осмысленно защищали свои подходы; и, наконец, этот выбор оправдан тем фактом, что обсуждение научного обоснования гомеопатии — медицинской теории, созданной Ганеманом, — длится и по сей день, вызывая жаркие дискуссии, касающиеся различных вопросов философии науки. Я полагаю, что разделение, о котором говорит Култер, по крайней мере в этих показательных случаях, нельзя объяснить одним лишь противопоставлением эмпиризма и рационализма. Далее я попытаюсь показать, что оно связано, помимо прочего, с тем, какой тип экспериментальных данных считается значимым для медицины, как понимается соотношение опыта и медицинской теории, а также с характером гипотез о причинных механизмах болезни и процесса излечения.


2. ЭМПИРИЗМ И ПАРАЭМПИРИЗМ

Как почти любой философский термин, эмпиризм использовался в разных значениях, которые следует четко различать в рамках настоящего анализа. Во-первых, существует бытовое, часто уничижительное понимание эмпиризма как слепого, несистематического обращения к опыту. Критика такого рода эмпиризма постоянно встречается у большинства ученых-медиков обоих направлений Култера. "Рационалист" Бернар не упускал случая объяснять "отсталость" медицины именно тем "эмпиризмом", с которым, по его мнению, велись медицинские исследования2, однако и Ганеман — крупнейший выразитель эмпирического понимания медицины — резко осуждал не только "эмпиризм" знахарей и неврачей вообще, но и своих собственных коллег:

Когда я говорю о методическом открытии лекарственных свойств, которое нам еще предстоит совершить, я не имею в виду эмпирические испытания, обычно проводимые в больницах […]. Такие случайные эмпирические испытания, говоря как можно мягче, — всего лишь рискованное безрассудство, если не нечто худшее (HAHNEMANN, 1995, р. 259).

Осознавая существование философски оправданного понятия эмпиризма, Ганеман даже предложил неологизм, "параэмпиризм", чтобы различить два понятия: "Параэмпиризм мог бы обозначать злого демона, эмпиризм же — добрый гений опыта" (HAHNEMANN, 1995, р. 522; см. также COULTER, 1977, р. 687). Под эмпиризмом в собственно философском смысле понимается общая эпистемологическая позиция, согласно которой главным источником знания о внешнем мире является опыт. Однако для науки важен не случайный опыт, ценность которого исчерпывается им самим, а опыт, направляемый последовательной теоретической концепцией. Кроме того, этот опыт должен служить целям укрепления или пересмотра самой теории. Применительно к медицине Ганеман замечает, что

врачу […] необходима теория как руководство; линия, по которой он сможет упорядочить свои идеи и систематическую практику (HAHNEMANN, 1995, р. 491).

Но эмпиризм в чисто философском смысле термина разделяли многие выдающиеся теоретики медицины, которых Култер относит к рационалистическому течению. В случае с Клодом Бернаром, в частности, это особенно очевидно. Акцент на фундаментальной роли опыта является одним из доминирующих аспектов его мысли, особенно что отражено уже в названиях его главных теоретических трудов: "Введение в изучение экспериментальной медицины" [IEME] (1865) и "Принципы экспериментальной медицины" [PME] (1862—77, издано в 1947 г.). Для того чтобы процитировать хотя бы один из бесчисленного множества подходящих отрывков, обратимся к стр. 29 его последней книги (курсив самого Бернара):

Посмотрите, ссылается ли сегодня кто-нибудь в физике или химии на авторитет систем и доктрин. Единственный авторитет, к которому всегда взывают, это экспериментальное доказательство. Экспериментальная медицина будет действовать именно таким образом, признавая истинным не то, что принадлежит той или иной системе, той или иной доктрине или мнению того или другого человека, а то, что доказано методически поставленным экспериментом. Эта научная экспериментальная медицина, как ее надлежит понимать после меня, стремится утвердиться, опираясь на экспериментальную физиологию. Экспериментальная медицина будет, следовательно, обладать характером, общим для всех экспериментальных наук, тем самым освобождаясь от всех систем и доктрин, господствовавших в медицине в различные эпохи ее донаучного состояния.

Примечательно, что все это не заставило Култера отказаться от убеждения в том, что Бернар является рационалистом, хотя сам Култер приводит отрывки того же содержания (1977, стр. 612—613; цитаты из IEME). Разумеется, в других принципиально важных аспектах Бернар настаивал на рациональном характере медицинской науки, однако это никоим образом не делалось в ущерб ее экспериментальному основанию3.

Что касается Ганемана, то Култер совершенно справедливо обращает внимание на то, что его главные теоретические тексты подчеркивают фундаментальное значение опыта в медицине, причем в выражениях, весьма близких к тем, которые несколько десятилетий спустя использовал Бернар. Так, одна из основополагающих статей, опубликованная в 1805 году, прямо называется "Опытная медицина" (HAHNEMANN, 1995, р. 435–476), и красноречивое предисловие ко второму изданию "Органона" (1818) целиком посвящено этой теме. Во втором абзаце там мы читаем:

Истинное искусство врачевания по самой своей природе является чистой наукой опыта, которая может и должна опираться на ясные факты и чувственно воспринимаемые явления.

Непосредственно за этим отрывком следует характерная для Ганемана критика традиционных медицинских теорий — именно по причине их априорного характера. Эта критика начинается абзацем, богатым эпистемологическими соображениями, непосредственно относящимися к рассматриваемому здесь вопросу:

Разум, оставленный без поддержки [то есть опыта], не может сам по себе познать ничего (a priori); он не способен, исходя из самого себя, создать какое-либо представление о природе вещей, причин и следствий. Каждый из его выводов относительно реального мира должен основываться на чувственных восприятиях, на фактах и опыте, если он хочет постичь истину. Если же в своих действиях он хотя бы на один шаг отклонится от руководства восприятия, то затеряется в беспредельной области фантазии и произвольных спекуляций, которая является матерью опасного заблуждения и полной ничтожности4.

Ганеман продолжает, дополняя свой тезис относительно физики и химии:

В чисто опытных науках — физике, химии и медицине — чисто умозрительный разум, следовательно, не может иметь никакого голоса. В них, действуя самостоятельно, он вырождается в пустые спекуляции и фантазии, порождая произвольные гипотезы [...].

Наконец он переходит к намеченной цели:

Таковым до сего дня и было блестящее жонглирование так называемой теоретической медицины, в которой тонкие априорные спекулятивные построения породили различные самодовольные школы, показывающие лишь то, что каждый из их основателей вообразил относительно вещей, которые не могут быть познаны и которые не имели никакой пользы для лечения болезней. [...] Из этих возвышенных систем, казавшихся столь далеко превосходящими всякий опыт, медицинская практика не могла извлечь ничего для реального лечения. [...]

Предисловие продолжается еще на протяжении страницы, детализируя и углубляя философскую критику априористического подхода в медицине.

Итак, поскольку ведущие представители обоих течений, которые Култер пытается различить, обнаруживают выраженную приверженность эмпиризму в первоначальном философском смысле этого термина, а согласие или несогласие с эмпиризмом историк выдвигает как главный критерий различения, становится очевидно, что либо это различение иллюзорно, либо проводить его следует на основании иных критериев.

Как было указано в предыдущем разделе, сам Култер на протяжении всей своей работы приводит для этих двух течений ряд других характеристик, которые, по-видимому, считает второстепенными. Что произошло бы, если бы различение пришлось проводить исключительно на их основании? Остался бы тогда состав этих двух групп ученых прежним? Обладали бы новые критерии достаточной философской значимостью, чтобы и далее представлять интерес для философии науки, или же они свели бы это различение к сугубо технической области медицины?

Очевидно, что на подобные вопросы нет простых ответов и требуют общего пересмотра обширного исторического материала, исследованного Култером, а, возможно, и дополнительных источников. Разумеется, это выходит за рамки настоящей работы. Тем не менее я предложу некоторые предварительные соображения о том, как сохранить предложенное Култером разграничение между этими группами, опираясь на факторы философского характера или представляющие интерес для философии науки.


3. ПРИРОДА ЭМПИРИЧЕСКОЙ БАЗЫ И РОЛЬ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ НАУК В МЕДИЦИНЕ

Первым фактором, который, по-видимому, лежит в основе спора, рассматриваемого Култером, является вопрос о типах опыта, считающихся значимыми для обоснования медицинской теории и практики. Этот вопрос включает также проблему роли фундаментальных наук — физики и химии — в медицине.

В направлении, которое Култер считает "эмпирическим" (кавычки будут использоваться далее, чтобы подчеркнуть, что термин не используется в фундаментальном философском смысле), наиболее значимым эмпирическим основанием для теоретического обоснования и, следовательно, для выработки действенного терапевтического подхода считаются данные о патологических симптомах и о воздействии лекарственных веществ на человеческий организм. Уже в своих ранних работах Ганеман жаловался на почти полное отсутствие систематических экспериментальных исследований прямого действия лекарств на здоровых и больных людей. Поэтому он на протяжении всей жизни с большой энергией занимался именно такими эмпирическими исследованиями. Его вклад в данной области признавался оригинальным и важным даже его противниками. Разработанная им терапевтическая теория, названная им гомеопатией, основывалась, как он сам подчеркивал уже при ее первом изложении, исключительно на подробном знании этих явлений (см. далее раздел 5). Физические и химические явления — как лежащие в основе соответствующих наук, так и относящиеся непосредственно к живым организмам, — не играют в этой теории определяющей роли (хотя и не игнорируются полностью).

Что же касается направления, называемого "рационалистическим", именно этот последний класс явлений выдвигается на первый план; более того, сами физические и химические теории непосредственно привлекаются для построения и подтверждения совокупности физиологических гипотез о механизмах нормального функционирования организма и его патологических нарушений. Таким образом, физика и химия классифицируются как "вспомогательные науки" медицины, а задача медицины состоит в том, чтобы выявлять и устранять ближайшие причины этих нарушений. Эта мысль ясно выражена Бернаром в следующем фрагменте:

В самом деле, и тот, и другой [физик и физиолог] ставят своей общей целью выявление causa proxima (лат. непосредственной причине. — Прим. перев.) изучаемых ими явлений. То, что мы называем causa proxima [prochaine] явления, есть не что иное, как физическое и материальное условие его существования или проявления (IEME, p. 106).

Связь между фундаментальными науками и медициной, согласно Бернару, не ограничивается методологическим уровнем. Существует также тождество на фундаментальном онтологическом уровне: "живой организм — не что иное, как удивительная машина" физико-химической природы (IEME, p. 104). Следовательно, сами фундаментальные законы биологических процессов являются физико-химическими законами:

Тот, кто почему-то воображает, что физическим законам нет места в человеческом организме, является всего-навсего плохим мыслителем. […] Но если принять этот принцип, тогда все жизненные акты будут сведены к механическим движениям (Декарт)5.

Одним из следствий этого становится решительное отрицание витализма:

Из этого следует, что инертное тело, подчиненное всем космическим условиям, связано со всеми их изменениями, тогда как живое тело, напротив, остается независимым и свободным в своих проявлениях. Кажется, будто оно одушевлено внутренней силой [жизненной силой], регулирующей все его действия и избавляющей его от влияния физико-химических изменений и нарушений окружающей среды. [...] Однако при размышлении вскоре становится ясно, что эта спонтанность живых тел — не более чем простая видимость, будучи результатом определенного механизма в полностью детерминированной среде, так что в сущности нетрудно доказать, что поведение живых тел, так же как и неорганических, подчинено необходимому детерминизму, связывающему их с условиями чисто физико-химического порядка (IEME, р. 101–102; см. также PME, р. 202 и далее).

Бернар настолько настаивает на детерминизме, рассматривая его даже как необходимое условие всякой науки:

Необходимо признать в качестве экспериментальной аксиомы, что у живых существ, так же как и у неорганических тел, условия существования любого явления определены абсолютно. [...] Отрицание этого положения было бы попросту отрицанием самой науки6.

Однако вопросы витализма и детерминизма не являются главной темой настоящего эссе. Здесь важно то, что при таком онтологическом взгляде на человека Бернар неизбежно приходил к утверждению, что медицина будет сведена к физиологии (основателем которой он, кстати, считал себя), а та в свою очередь в конечном счете сведется к химии и физике.

Когда Култер связывает эту медицинскую перспективу с рационализмом, создается впечатление, что он сосредоточивает внимание лишь на рациональном построении, необходимом для соединения физико-химического знания с физиологическими, патологическими и фармакологическими процессами. Разумеется, разум играет здесь существенную роль. Но роль эта не основополагающая, а инструментальная: разум служит логическим инструментом, как, кстати, подчеркивал и сам Бернар7. Следовательно, нет достаточных оснований относить данное направление к "рационалистическому". Следует учитывать также, что само фундаментальное физико-химическое знание в свою очередь носит эмпирический характер. Кроме того, его связь с медицинской теорией также не обходится без специальных экспериментов в анатомии, физиологии, патологической физиологии, цитологии, биохимии и т. д., как подчеркивали представители этого направления, которые обычно сами и занимались подобной экспериментальной работой8. Наконец, и теоретическая работа, развивавшаяся внутри "эмпирического" направления, очевидным образом также не может обходиться без рационального анализа при логическом построении теории9.

Завершая этот раздел, полезно привести одно из характерных высказываний Ганемана о роли физического и химического знания в медицине:

Хотя все составные части человеческого организма встречаются и в других частях природы, в своем органическом соединении, направленном на полное развитие жизни и выполнение прочих человеческих функций, они действуют столь своеобразным и в известном смысле аномальным образом (что может быть обозначено лишь термином "витальность"), что это особое (витальное) соотношение одних частей с другими и с внешним миром не может быть оценено или объяснено никаким другим правилом, кроме того, которое оно само выводит, следовательно — никакими известными законами механики, статики или химии (HAHNEMANN, 1995, р. 489).

В разделе 5 этот фрагмент будет вновь рассмотрен уже в связи с другим важным аспектом.


4. НАУЧНЫЙ РЕАЛИЗМ В МЕДИЦИНЕ

Мое второе предположение относительно подлинных факторов, лежащих в основе этого раскола в истории медицины, состоит в том, что в целом — или по крайней мере в случае противопоставления Ганемана и Бернара — речь идет о различии позиций в отношении эпистемологической проблемы границ выводов, делаемых на основании опыта. Иными словами, это та самая дискуссия, столь заметная в философии Нового времени, о пределах и границах познания, которая в современной философии приобрела более конкретную форму в виде проблемы так называемого научного реализма.

В упрощенном виде научный реализм представляет собой эпистемологическую позицию, согласно которой человеческое познание не ограничивается наблюдаемыми явлениями и способно постигать ненаблюдаемых аспектов реальности, в частности тех, существование которых постулируется в виде гипотез в большинстве научных теорий. Хотя такая позиция соответствует научному здравому смыслу, ее строгое философское обоснование занимает мыслителей с самого начала современной науки10.

Здесь важно различать два типа научных теорий: феноменологические и конструктивные. Хотя речь идет о философском различии, особенно ясно разницу между ними сформулировал Эйнштейн в работе 1954 года. В феноменологических теориях, или "теориях принципов", как говорит Эйнштейн, "элементы, образующие их основу и исходный пункт, не конструируются гипотетически, а открываются эмпирически" (EINSTEIN, 1954, p. 228); такие теории ограничиваются установлением поверхностных корреляций между явлениями. В качестве примера подобной теории он приводит термодинамику. Как известно, Эйнштейн стремился построить свою специальную теорию относительности по тем же феноменологическим лекалам, поскольку, по его мнению, это обеспечивает бóльшую "логическую завершенность и надежность оснований" (ibid.), хотя и ценой уменьшения объяснительной силы. Конструктивные же, или "объяснительные", теории "пытаются построить картину более сложных явлений на основе материала относительно простой формальной схемы" (ibid.), которая обычно выходит за пределы уровня самих явлений и вводится в качестве гипотезы в попытке дать причинное объяснение наблюдаемому. Подобных примеров в науке множество; Эйнштейн особо упоминает кинетическую теорию, а ее обобщение — статистическая механика — как раз и представляет собой конструктивную теорию, рассматривающую те же явления, что описывает термодинамика.

Наиболее радикальная форма научного антиреализма утверждает, что наука должна ограничиваться феноменологическими теориями. По-видимому, именно такой позиции придерживались Беркли и Мах. Более умеренные варианты допускают конструктивные теории, однако то, что в них выходит за пределы явлений, тем или иным образом лишается статуса объективного знания о мире.

В рамках настоящего обсуждения главный вопрос состоит в том, должна ли медицинская теория ограничиваться феноменологическим уровнем или выходить за его пределы, и в последнем случае каким образом можно установить, истинно ли, или хотя бы приблизительно истинно, то, что утверждается относительно предполагаемой внефеноменальной реальности.

Култер, несомненно, уловил эту фундаментальную проблему, однако не изложил ее в философски точных терминах. По-видимому, он стал жертвой распространенного в современной литературе о научном реализме смешения понятий: научный антиреализм даже на уровне терминологии отождествляется с эмпиризмом, а реализм, соответственно, с рационализмом11.

В целом теоретики того направления, которое Култер называет "рационалистическим", почти всегда склонялись к оптимистическому взгляду на возможности медицинского познания за пределами феноменологического уровня; иными словами, обнаруживали близость к научному реализму. Это неудивительно, учитывая широко распространенное среди ученых представление о том, что современная фундаментальная наука уверенно движется к раскрытию истины о материальной реальности, включая и ее ненаблюдаемые аспекты. Поскольку в данном направлении считается, что медицинское знание в значительной мере выводится из фундаментального знания физики и химии, естественно ожидать, что оно будет разделять их уверенность и познавательные возможности. Именно здесь, кстати, лежит значительная часть мотивации для постоянного приписывания научности рационалистическому подходу и, соответственно, отрицания научности у конкурирующегонаправления. Что касается конкретной позиции Бернара, то я не буду подробно останавливаться на ней, поскольку в последнее время уже появились хорошо обоснованные исследования по этому вопросу12.

Теоретики "эмпирического" направления в целом склонялись к антиреализму, о чем свидетельствует их хорошо известная неприязнь к гипотезам о "невидимых" причинных механизмах болезней и действия лекарств. Томас Сиденхем, влиятельный "эмпирический" теоретик медицины XVII века, например, писал:

Все наше знание грубо и поверхностно, касаясь лишь внешней оболочки вещей, которые мы стремимся познать, и в лучшем случае лишь устанавливая, каковы они, но никак не объясняя, почему они таковы13.

Подобные высказывания нередко встречаются и у Ганемана, особенно в его ранних работах, как мы увидим в следующем разделе.


5. ГАНЕМАН, ВИТАЛИЗМ И ПРЕДЕЛЫ МЕДИЦИНСКОГО ЗНАНИЯ

Третье и последнее предположение, которое я хотел бы высказать относительно признаков, способствующих разграничению двух направлений в медицине, касается природы гипотез, вводимых с целью объяснения жизненных, патологических и терапевтических явлений, а также феноменологических законов, посредством которых эти явления выражаются. Более конкретно, в соответствии с фактором, рассмотренным в разделе 3, мыслители "рационалистического" направления обычно стремились вводить объяснения, предполагающие физико-химические или микробиологические механизмы (понимаемые в реалистическом смысле, как было предложено в предыдущем разделе). Те же, кого Култер относит к "эмпиристам", нередко отдавали предпочтение объяснениям виталистического типа.

Однако здесь, по-видимому, возникает внутреннее напряжение в анализе, предпринятом в данной статье, поскольку тяготение к витализму вступает в противоречие с отмеченной антиреалистической тенденцией "эмпиристов". Предположение об онтологически автономной жизненной силе едва ли легче подтвердить эмпирически, чем гипотезы о химическом, физическом или микробиологическом строении человеческого организма и патогенных или лекарственных веществ.

Этот вопрос важен и заслуживал бы гораздо более широкого и глубокого рассмотрения, чем позволяет объем настоящей работы. Здесь я ограничусь лишь указанием на то, что подобное внутреннее напряжение действительно присутствует в конкретном случае Ганемана, а в заключении предложу одно следствие этого для попытки точнее определить концептуальные границы направлений в медицине, выделяемых Култером.

Возвращаясь к статье Ганемана "О ценности спекулятивных систем в медицине" (1808), упомянутой в конце раздела 3, обратим внимание на одну любопытную особенность предлагаемой там виталистической позиции является то, что она не ведет к обычным метафизическим формам витализма. Сразу после приведенного выше фрагмента автор резко критикует архей ван Гельмонта и anima animalis (лат. животная душа. — Прим. перев.) Шталя как примеры "метафизических, мистических и сверхъестественных спекуляций, созданных праздными и самодовольными фантазерами" (p. 490–491).

По-видимому, мы имеем здесь дело с интересным наброском нередукционистской позиции функционалистского, несубстанциального типа, аналогичной некоторым современным интерпретациям природы сознания. При таком толковании позиция Ганемана становится совместимой с антиреализмом, который он принимает и даже прямо защищает во всей серии текстов, предшествующих "Органону". Это уже хорошо заметно в его раннем "Опыте нового принципа нахождения целительных свойств лекарственных веществ с некоторыми взглядами на прежние принципы", опубликованном в 1796 году. Именно там Ганеман указывает на ненадежность выводов о лечебном действии веществ, делаемых на основании их внешнего вида, химического состава и т. п., предлагая вместо этого метод прямых (или, как он сам говорил, "чистых") опытов на людях. Там же в зачаточной форме появляется и основной феноменологический принцип гомеопатии. Другим важным текстом, подтверждающим высказанное здесь предположение, является "Опытная медицина" (1805).

Подобные тексты удивляют обычного читателя Ганемана, знакомого прежде всего с "Органоном" и другими его поздними сочинениями, полным отсутствием какой-либо попытки объяснительного расширения основных феноменологических принципов гомеопатии — будь то через жизненную силу или через какое-либо иное внеэмпирическое понятие. Приведем несколько характерных фрагментов. Возвращаясь к эссе 1808 года, отметим, что в нем Ганеман подвергает существующие медицинские системы резкой критике, замечая, что физиологи и патологи, их защищающие, "сделали объяснение даже необъяснимого сущностью медицинского искусства и предметом своей величайшей гордости" (HAHNEMANN, 1995, p. 489; курсив автора). Вскоре после этого он добавляет, что они живут "пустой фантазией о том, будто задача медицины — объяснить все" (p. 490; выделение в оригинале). В работе 1805 года, подчеркнув, что "медицина есть наука опыта; ее цель — устранять болезни посредством лекарств", Ганеман замечает:

Поэтому искусство врачевания, столь необходимое страдающему человечеству, не может оставаться заточенным в непроницаемых глубинах темных спекуляций или теряться в беспредельной пустоте догадок. Оно должно быть доступно нам, легко доступно, оставаясь в пределах сферы наших внешних и внутренних воспринимающих способностей (HAHNEMANN, 1995, p. 439; выделение в оригинале).

Однако уже в "Органоне", первое издание которого вышло в 1810 году, Ганеман начинает склоняться — хотя еще осторожно и весьма расчетливо — в сторону жизненной силы, или жизненного принципа, приобретающего черты метафизически автономной сущности.

В нескольких недавних статьях я анализировал, применительно к обсуждаемым здесь философским вопросам, эту книгу Ганемана, являющуюся его главным теоретическим трудом. В первой статье, посвященной спору о научности гомеопатии (CHIBENI, 2001), я попытался показать, что Ганеман ясно различал два уровня в гомеопатической теории, изложенной в "Органоне": феноменологический и конструктивный, или объяснительный, причем решительно отстаивал эпистемологическое первенство и научную автономию первого из них. Вопрос о том, действительно ли Ганеман открыл особый класс жизненных, патологических и терапевтических феноменов — гомеопатические феномены — оставался за рамками моего рассмотрения. Исследование этих феноменов привело его к выявлению совокупности феноменологических законов, которым он придал структуру полноценной научной теории. Именно эта феноменологическая теория, согласно его собственным прямым утверждениям, содержала в себе наиболее конкретную часть нового знания. Более того, он подчеркивал, что именно от нее, и только от нее, зависит гомеопатическая терапия. В § 27 "Органона" Ганеман кратко формулирует основной принцип своей медицинской теории:

...Каждый отдельный случай болезни наиболее надежно, радикально, быстро и окончательно уничтожается и устраняется только лекарством, способным вызвать (в организме человека) наиболее сходным и полным образом совокупность его симптомов [...].

В некоторых интерпретациях этот принцип разделяют на три части: закон подобия, принцип совокупности симптомов и испытания на здоровых. Такое деление представляется мне искусственным. Как бы то ни было, важно отметить, что этот принцип носит чисто феноменологический характер и совершенно не зависит от вопросов о том, каким образом и почему лекарства действуют предложенным способом. Сразу вслед за этим Ганеман добавляет:

Так как этот естественный закон лечения проявляется в каждом чистом эксперименте и при каждом верном наблюдении везде в мире, и факт его существования, следовательно, установлен, то не имеет большого значения, каким могло бы быть научное объяснение того, как это все происходит, и я не придаю большого значения попыткам объяснить это14.

Уже в § 29, однако, Ганеман начинает вводить свою конструктивную теорию. Важно при этом отметить, что в первую очередь он предупреждает: эта точка зрения "представляется мне наиболее вероятной, поскольку основывается на предпосылках, почерпнутых из опыта" (§ 28). Следовательно, Ганеман не приписывает своей теории статус абсолютной истины, а рассматривает ее лишь как вероятную, подчиненную феноменологической теории.

Как известно, эта конструктивная теория сосредоточена вокруг понятия жизненной силы. С ее помощью Ганеман пытался дать объяснение sui generis (лат. особого рода. — Прим. перев.) как жизненным и патологическим процессам, так и необычному действию гомеопатических лекарств. Подробное рассмотрение этой любопытной теории выходит за рамки настоящей статьи. Во второй из упомянутых статей (CHIBENI, 2001–2) я попытался выявить некоторые причины, которые могли побудить Ганемана развивать свою теоретическую работу именно в этом направлении, вместо того чтобы искать объяснения гомеопатических феноменов в химии или физике его времени.

Следует также отметить, что когда Ганеман утверждает, будто его теория является наиболее вероятной, потому что основывается "на предпосылках, почерпнутых из опыта", он вовсе не наивно имеет в виду, что она получает прямое индуктивное подтверждение, как это в принципе могло быть в случае феноменологической теории. Принцип благожелательной интерпретации, равно как и общий контекст работы, требует понимать это лишь в смысле согласия теоретических предсказаний с наблюдаемыми фактами. Разумеется, даже такое понимание связано с серьезными фактическими и философскими проблемами, обсуждение которых выходит за рамки настоящей работы.

Любопытно, что при последовательном чтении "Органона" от параграфа к параграфу заметно постепенное удаление от эмпирических оснований, столь высоко ценимых в начале книги, по мере усложнения гипотез о ненаблюдаемых сущностях и механизмах. За пределами "Органона" эта тенденция усиливается, главным образом в "Хронических болезнях" (1828), где Ганеман развивает теорию миазмов, уже намеченную в "Органоне". Здесь он погружается в метафизические глубины, резко контрастирующие с эпистемологической строгостью его ранних работ.

Таким образом, философские и научные взгляды Ганемана со временем претерпели заметные изменения. Несмотря на все оговорки, сделанные в начале "Органона" относительно эпистемологического приоритета гомеопатических принципов феноменологического типа и сугубо вспомогательного характера объяснительных попыток, основанных лишь на вероятных гипотезах, трудно избавиться от впечатления, что в конце концов ученый настолько увлекся этими гипотезами, что его антиреалистическая установка ослабла почти до полного исчезновения.


6. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ

Несомненно, для подтверждения, уточнения или, возможно, опровержения предварительных выводов и предположений, представленных в настоящей работе, потребуются дальнейшие исторические и философские исследования, вдохновленные соображениями, подобные тем, что направляли данный анализ. Однако наиболее надежным выводом настоящего исследования представляется то, что центральный тезис Харриса Култера, согласно которому многовековой раскол в истории медицины возник вследствие принятия либо эмпирической, либо рационалистической перспективы в отношении оснований и методов медицинской науки, не может быть сохранен без дополнительной аргументации. Этот вывод вытекает из рассмотрения философских позиций тех, кого сам Култер считал главными представителями двух направлений, Ганемана и Бернара соответственно. Их работы показывают, что оба ученых прямо защищали эмпиризм в собственно философском смысле этого термина. Следовательно, если раскол в истории медицины не является чисто иллюзорным — а замечательное исследование Култера, несмотря на указанное ограничение, заставляет полагать, что это не так, — то его причины следует искать в каком-то ином факторе или совокупности факторов.

Задача настоящей статьи как раз и состояла в том, чтобы предварительно наметить, какими могли быть эти факторы. Первый из них связан с самой природой эмпирической основы медицины. В направлении, которое Култер называет "эмпирическим", решающее значение придается прежде всего опыту, связанному с патологическими симптомами и непосредственным действием токсических или лекарственных веществ на человека. Этот эмпирический материал затем систематизируется в рамках феноменологической теории, которая в значительной мере отказывается от попыток объяснять сами явления и феноменологические законы. В "рационалистическом" же направлении предполагается, что медицинское знание в конечном счете опирается на физику и химию. Поэтому экспериментальная база медицины охватывает как физико-химические явления, так и физиологические процессы, рассматриваемые с точки зрения физики и химии.

Второй предполагаемый фактор расхождения связан с эпистемологической проблемой научного реализма. В целом медицинские мыслители, которых Култер относит к "рационалистам", ближе к реалистической позиции. Вероятно, это связано с тем теоретическим фундаментом, в рамках которого они работают, — фундаментальными науками, несомненно успешными и обычно реалистически интерпретируемыми. "Эмпирики" же, напротив, обычно склонны скептически относиться к попыткам выйти за пределы наблюдаемого, отдавая предпочтение прямому экспериментальному исследованию болезненных симптомов и действия веществ на живой организм.

Наконец, третьим фактором, способствующим медицинскому расколу, является характер объяснительных гипотез, касающихся жизненных, патологических и терапевтических феноменов. И здесь теоретическая основа "рационалистов" обычно ведет их к постулированию ненаблюдаемых причинных механизмов физического, химического или микробиологического типа. Теоретики же, которых Култер относит к "эмпирическому" лагерю, нередко тяготеют к виталистическим объяснениям. Это естественным образом создает напряжение между такими объяснениями и их предполагаемой антиреалистической установкой. В последнем разделе настоящей работы эта напряженность была рассмотрена на примере Ганемана. Чтобы окончательно решить, действительно ли взгляды Ганемана (и, возможно, других представителей того же направления) содержали внутренние философские противоречия, необходимы дальнейшие исследования. Однако сам факт отчетливой исторической эволюции его взглядов — по мере ослабления антиреализма усиливаются виталистические спекуляции — делает предположение о подобных внутренних противоречиях не вполне убедительным.

Для историографических и философских целей, лежащих в основе настоящей статьи, важнее всего то, что это философское напряжение подчеркивает чрезвычайную сложность задачи, которую поставил перед собой Култер, — концептуально разграничить два направления медицинской теории. Если даже три предложенных здесь критерия, по-видимому, меньше подвержены столкновению с контрпримерами, чем критерий самого Коултера, то и их, в свою очередь, нельзя считать полностью совпадающими по своему охвату. Возможный вывод из этого хорошо знаком современному философу: в природе и науке границы любых классификаций в конечном счете остаются размытыми.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Исходный вариант этого текста был представлен на X Национальном съезде рабочей группы по изучению вопросов философии, Сан-Паулу, 29/9–3/10/2002.
2 Во "Введении в изучение экспериментальной медицины" (IEME) заметив, что физика и химия уже сформировались как науки, Бернар добавляет: "Но медицина все еще пребывает во тьме эмпиризма и несет последствия своей отсталости" (стр. 77). В "Принципах экспериментальной медицины" (PME) Бернар пишет, что для врача, действительно достойного этого имени, эмпиризм должен быть лишь "хижиной, о которой говорит Декарт и которая служит только для того, чтобы найти укрытие и не спать под открытым небом, пока не будет воздвигнуто здание науки" (стр. 179). Главы 4 и 5 этой работы содержат подробное обсуждение эмпиризма, различных значений этого термина и его роли в науке. См. также COULTER, 1977, р. 610–612.
3 Обширный материал о роли аргументации в естественных науках содержится, к примеру, во второй части IEME, озаглавленной "Об экспериментальном рассуждении" (см., в частности, стр. 60–61). Следует заметить, однако, что в другом месте этой книги Бернар высказывается таким образом, что если брать его суждения по отдельности, они лишь подтверждают его репутацию "рационалиста": "Несомненно, я допускаю, что только факты способны придать форму экспериментальной идее и одновременно служить ее проверкой, но лишь при условии, что разум принимает их. […]" (p. 88; выделено в оригинале).
4 Нельзя не отметить поразительное сходство как по содержанию, так и по форме, с эпистемологическими текстами Юма. См., например, следующий фрагмент: "Никакой объект, обнаруживаемый посредством качеств, воспринимаемых чувствами, никогда не позволяет установить ни причины, его породившие, ни следствия, которые из него возникнут, и разум, не опирающийся на опыт, никогда не может сделать никакого вывода о реальном существовании и фактах действительности" (HUME, 1999, 4.6; см. также HUME, 2000, 1.3.6, passim).
5 Cahier de Notes, p. 154, цит. по: COULTER, 1977, p. 627. Следует отметить уместную ссылку на Декарта в этом месте; Култер, кстати, утверждает, что "Трактат о человеке" оказал мощное влияние на все медицинское течение, достигшее своей кульминации у Бернара.
6 IEME, p. 109; этому вопросу посвящен весь пятый раздел первой главы первой части книги; см. и p. 87–89. Детерминизм является также одной из центральных тем PME; см., например, p. 205–264.
7 "В поиске истины посредством этого метода [экспериментального метода] чувство всегда первым проявляет инициативу; именно оно порождает априорную идею или интуицию; затем разум или рассуждение развивает эту идею и выводит из нее логические следствия. Однако если чувство должно быть озарено светом разума, то разум, в свою очередь, должен направляться опытом" (IEME, p. 60–61).
8 Даже Декарт, которого Коултер считает одним из главных источников вдохновения для "рационалистического" течения в медицине, фактически признает во второй части "Principes de la Philosophie", что в познании физического мира его чисто рационалистический путь практически исчерпывается тремя основными законами механики и семью вытекающими из них правилами столкновения тел. См. CHIBENI, 1993 и LOPARIC, 1997.
9 Следует, кстати, отметить, что Ганеман подчеркнул это уже в самом названии первого издания своего главного труда: "Органон рациональной медицины". Начиная со второго издания, название было изменено на "Органон медицины". Анализу этих названий посвящена статья DEAN, 2001, которая содержит один из наиболее глубоких анализов исторического и концептуального контекста, в котором работал Ганеман.
10 См. CHIBENI, 1993, где рассматривается новаторская дискуссия, начатая Декартом. Ее общий анализ см. в CHIBENI, 1997b, гл. 2.
11 В другой работе (CHIBENI, 1997a) я утверждаю, что нынешняя тенденция называть различные формы научного антиреализма эмпиризмом, как, например, в известной книге ван Фраассена (1980), вводит в заблуждение, поскольку эмпиризм как учение об основаниях познания вовсе не обязательно ведет к научному антиреализму, хотя, естественно, ему способствует.
12 См. DUTRA, 1996, 1999 и 2001, гл. 4. Вкратце позиция Дутры состоит в том, что Бернар был научным реалистом в отношении теорий, но не в отношении сущностей. Я полагаю, однако, что такая необычная интерпретация требует дальнейшего исследования.
13 Цит. по: COULTER, 1977, p. 188. Следует отметить, что Сиденхем был другом отца современного эмпиризма Джона Локка, который, кстати, также был врачом. По-видимому, они оказали значительное взаимное влияние друг на друга. Ганеман, в свою очередь, отзывался о Сиденхеме с восхищением (см. "Органон", прим. к § 81).
14 § 28, выделение в оригинале. Подобные замечания можно найти также в §§ 1, 6, 54, 70, 100 и 144.

БИБЛИОГРАФИЯ

BERNARD, C. Principes de médecine expérimentale. Paris: P. U. F., 1947. Reprodução digital da BNF, identificador N087583 (http://gallica.bnf.fr).
BERNARD, C. Introduction à l’étude de la médecine expérimentale. Paris: Garnier-Flammarion, 1966.
CHIBENI, S. S. Descartes e o realismo científico. Reflexão, n. 57, p. 35-53, 1993.
CHIBENI, S. S. Realismo científico empirista? Principia, v. 1, n. 2, p. 255-269, 1997a.
CHIBENI, S. S. Aspectos da Descrição Física da Realidade. Campinas: Centro de Lógica, Unicamp, 1997b. (Coleção CLE, v. 21.)
CHIBENI, S. S. On the scientific status of homeopathy. British Homeopathic Journal, 90, p. 92-98, 2001.
CHIBENI, S. S. Hahnemann and the explanation of the homeopathic phenomena. Journal of the American Institute of Homeopathy, v. 94, n. 4, p. 222-226, 2001-2.
COULTER, H. L. Divided Legacy. Washington: Wehawken Book Co., 1975 (vol. I), 1977 (vol. II). 4v.
DEAN, M. E. Homeopathy and “the progress of science”. History of Science, 39, p. 255-283, 2001.
DUTRA, L. H. A. O realismo científico de Claude Bernard. Cadernos de História e Filosofia da Ciência, série 3, v. 6, n. 1, p. 29-44, 1996.
DUTRA, L. H. A. Réalisme et fictionalisme chez Claude Bernard. Dialogue, 38, p. 719-742, 1999.
DUTRA, L. H. A. A Epistemologia de Claude Bernard. Campinas: Centro de Lógica, Unicamp, 2001. (Coleção CLE, v. 33.)
EINSTEIN, A. What is the theory of relativity. In: CROWN, Ideas and Opinions, p. 228-230, 1954. (Wing Books reprint.)
HAHNEMANN, S. Organon of Medicine. Trad. por J. KÜNZLI; A. NAUDÉ; P. PENDELETON. London: Victor Gollancz Ltd., 1986.
HAHNEMANN, S. Organon der Heilkunst/Organon da Arte de Curar (edição bilíngüe). Trad. por E. M. VILELA; I. C. SOARES. Ribeirão Preto: Museu de Homeopatia Abrahão Brickmann, 1995.
HAHNEMANN, S. The Lesser Writings of Samuel Hahnemann. Editado e traduzido por R. E. DUDGEON. New Delhi: B. Jain Publishers Pvt. Ltd., 1995.
HAHNEMANN, S. Prefácios de todas as seis edições do Organon, em versão eletrônica: http://www.homeopathyhome.com/reference/organon.
HUME, D. A Treatise of Human Nature. In: D. F. NORTON; M.J. NORTON (eds.). Oxford: Oxford University Press, 2000.
HUME, D. An Enquiry concerning Human Understanding. In: T. L. BEAUCHAMP (ed.). Oxford: Oxford University Press, 1999.
LOPARIC, Z. Descartes Heurístico. Campinas: IFCH, Unicamp, 1997. (Coleção Trajetóia, n. 5.)

К списку статей   В раздел "Гомеопатия"   На главную   На форум



© 2002—2026 Александр Коток

Помочь проекту